Betwixt and between: субкультура как механизм генерации необщих путей развития

Иногда, блуждая по тропам человеческой мысли, наталкиваешься на те слова, которые фиксируют реальность и показывают универсальность проблем, с которыми мы сталкиваемся и в повседневной жизни. Именно к такого рода исследованиям и принадлежит коллективная монография «Betwixt and Between: Patterns of Masculine and Feminine Initiation» (1987), которая открывается статьей известного антрополога Виктора Тернера, автора фундаментального труда «Символ и ритуал» (Москва, 1983). Здесь нельзя не упомянуть и книгу французского этнографа, антрополога и фольклориста Арнольда ван Геннепа «Обряды перехода: Систематическое изучение обрядов» (Москва, 1999).

По гамбургскому счету, все мы находимся в лиминальной ситуации, которую Виктор Тернер называл «пустыня бесстатусности» (подробнее: Асмолов А.Г. Психология личности. Культурно-историческое понимание развития человека, Москва, 2007). Нам надо также отрефлексировать, что многие страны, в том числе и Россия, проходят исторический возраст обряда перехода. Многие культуры сегодня оказались в ситуации, метко передаваемой идиомой betwixt and between (в переводе с английского «ни то ни сё», «ни рыба ни мясо», «ни тот, ни другой»).

Когда мы обсуждаем вызовы неопределенности, сложности, разнообразия, важно опереться на опыт культурной антропологии. Когда я говорю о мире betwixt and between как о переменчивом, изменчивом, сложном, полном вызовов современном обществе, то говорю о мире «здесь и теперь». При этом необходимо всё время помнить мудрое предупреждение известного писателя Сергея Довлатова, который, глядя на водоворот происходящих в нашем мире событий, а также на попытку интерпретации современности без обращения к классическим исследованиям прошлого, поставил диагноз исследователям, страдающим беспамятством: «Модерн крепчал». И поэтому, как бы модерн ни крепчал, как бы модерн ни нарастал, нам надо для понимания происходящих событий обратиться к культурной антропологии и семиотике. Попытаюсь сфокусировать внимание лишь на нескольких моментах.

В культурной антропологии и семиотике резко усилились интеллектуальные поединки, пытающиеся пролить свет на обряды перехода. Долгое время в разных линиях семиотики, филологии и антропологии был ряд мыслителей, которые жестко задавали магистральные линии интерпретации развития культуры, задавали само понимание нашей реальности. Среди них я бы прежде всего выделил имя классика структурной антропологии Клода Леви-Стросса. Именно благодаря Леви-Строссу мы понимаем, как важен язык бинарных оппозиций. Именно благодаря Леви-Строссу мы рефлексируем, что культурная антропология — это не только изучение прошлого, а изучение настоящего и будущего. Неслучайно мы иногда говорим об эволюционной футурологии и антропологии будущего. Именно благодаря антропологии будущего мы видим, что то, что происходит сегодня, это, на самом деле, не только наше изобретение. У Клода Леви-Стросса недавно вышли две уникальных работы: одна из них называется «Узнавать других: антропология и проблемы современности» (2016); другая книга носит шокирующее название «Все мы каннибалы, а также Казнь Деда Мороза» (2019). В своем исследовании Леви-Стросс показывает, что варварские ритуалы вполне живы и в современной Франции: в 1951 году Дед Мороз был вначале повешен на решетке Дижонского собора, а потом публично сожжен на паперти на глазах нескольких сотен приходских детей. Невольно вспоминаю, что все новое, даже новое варварство, — это порой забытое старое.

Долгое время работы К. Леви-Стросса считались почти аксиомой. Но вот появился еще один исследователь — Эдуарду Вивейруш де Кастру. Ему мы благодарны за постановку вопроса: чем мы обязаны субкультурам, которые изучает культурная антропология и социология? Этот антрополог выступил с резкой критикой идей Леви-Стросса. Недавно вышла его книга «Каннибальские метафизики. Рубежи посттруктурной антропологии» (2017). В этой монографии Эдуарду Вивейруш де Кастру замечает, что сегодня мы должны взять на себя особую функцию деколонизации нашего мышления. По его мнению, нам пора увидеть риски познавательного эгоцентризма при взгляде на Иные культуры. По мысли Эдуарду Вивейруша де Кастру, мы должны понять, что в Ином мы прежде всего видим тождественное, похожее на нас, понять то, что под маской Другого мы созерцаем самих себя. Поэтому и нам надо отрефлексировать, что под маской изучения разных субкультур мы прежде всего также изучаем самих себя. Без преодоления этого нарциссизма и познавательного эгоцентризма мы не постигнем не только то, что происходит вокруг нас, в других странах и других культурах, но и не поймем, что происходит с нами самими. Анализируя похожие ситуации, де Кастру доказывает, что нам нужен образ самих себя, в котором нам себя не узнать.

Прошу, услышьте эту мысль! Нам нужен не только тот образ, где мы себя находим как нечто похожее в тех или иных сходствах и реальностях, но и тот образ, в котором нам себя не узнать.

Эта мысль Эдуарду Вивейруша де Кастру роднит его с рядом тезисов Ролана Барта. Ролан Барт спрашивает, не являются ли особые культуры, субкультуры так называемыми идиорритмическими культурами или идиорритмическими группами? Термин «идиорритмия» выделен и разработан Бартом в его лекциях, которые называются «Как жить вместе: романические симуляции некоторых пространств повседневности» (2016).

При исследовании сосуществующих рядом с нами субкультур и других культур главный вопрос: как нам жить вместе, как нам жить сообща? В своих лекциях Р. Барт показывает, что такое идиорритмия. Этот термин заимствован из словаря монахов на горе Афон. Идиорритмией назывался образ жизни людей, живущих в одиночку, но позволяющий найти свой персональный ритм развития.

Не являются ли ныне многие возникающие субкультуры идиорритмическими структурами, у которых свой персональный ритм развития? Я поднимаю этот вопрос и напоминаю, что как только вы становитесь Непохожими, Иными, Другими, а вас хотят разместить в прокрустово ложе социализации и адаптации, то возникают серьёзнейшие риски эволюционного смысла субкультур.

Поэтому, когда мы говорим о субкультурах как механизмах генерализации и ритуализации, я предлагаю взглянуть на эти культуры в иных осях координат. Если я взгляну на понимание смысла субкультур через призму концепции неравновесной динамики Ильи Пригожина, попытаюсь проанализировать развитие субкультур в историко-эволюционном процессе, то смею поставить проблему следующим образом: как хаос упаковывается в порядок и как порядок распаковывается в хаос? Подобная постановка вопроса позволяет понять, как сосуществуют традиции и инновации: как сосуществуют системы Ньютона и системы Эйнштейна, системы Евклида и системы Лобачевского. Крайне опасно, когда любая инновация, любая новая культура стремится обнулить существовавшую до нее культуру. И не менее, если не более опасно, когда традиционная культура стремится развенчать, элиминировать, задушить инновационную культуру. Как известно, крайности сходятся.

В связи с этим хочу выдвинуть гипотезу о субкультурах как нарождающихся формах жизни сообща, открывающих в эволюции необщие пути развития. При этом я опираюсь на исследования таких авторов, как Ролан Барт и Лоран Тевено, поставивших при понимании развития культур базовый вопрос об образах жизни сообща. Аналогичный вопрос в нашей стране ставил классик биопсихологии Владимир Александрович Вагнер. Именно ему принадлежит известный закон о прямых и смешанных линиях эволюции. Согласно этому закону разные линии эволюции сосуществуют, расширяя эволюционный потенциал сложных эмерджентных систем.

Для раскрытия гипотезы о субкультурах как носителях необщих путей развития я бы хотел обратиться к работам классика эволюционной биологии Алексея Николаевича Северцова. Вспомним блистательную триаду Северцова, раскрывающую динамику эволюционного процесса: ароморфоз; идиоадаптация; регресс или примитивизация. Говоря «примитивизация», хочу заметить, что в эволюционном смысле это реакция на вызовы сложности. Известная формула «не хотите меняться — не меняйтесь, перемены — дело добровольное» заключается в том, что архаичные субкультуры предпочитают жить по механизму регресса или примитивизации. Для них характерно бегство от сложности. И в этом смысле возникновение традиционных субкультур локального характера — это ныне еще один мощный эволюционный путь как ответ на вызовы сложности. Здесь очень важно понять, что если идиоадаптивные субкультуры и регрессивные субкультуры — это доводка субкультур до тех или иных совершенствований в экологических нишах, то ароморфозные субкультуры — это всегда скачок, всегда трансформация, всегда реакция на новизну.

В нашем мире наиболее интересно логику ароморфозных субкультур передают представления Юрия Михайловича Лотмана, прежде всего его исследование «Культура и взрыв» (1992), и Михаила Михайловича Бахтина, его теория о смеховой и карнавальной культуре. Напомним идею М. Бахтина о карнавальной культуре, которую он противопоставляет официальному празднику. По Бахтину, официальный праздник — это господство стабильности и консервативности, и тем самым, не регресса — услышьте меня! — а классической идиоадаптации. В отличие от официального праздника карнавал — тут я опираюсь на написанную мной совместно с Евгенией Дмитриевной Шехтер и Александром Михайловичем Черноризовым монографию «Преадаптация к неопределенности: непредсказуемые маршруты эволюции» (2019), а также на гипотезу Рихарда Гольдшмидта об обнадеживающих уродах и их месте в эволюции (1940) — представляет собой пример ароморфоза, который всегда связан с преадаптацией к неопределенности, со скачком в новую реальность.

В нашей художественной литературе метафоры, передающие природу ароморфоза и преадаптации, ярко описаны в произведениях Аркадия и Бориса Стругацких «Трудно быть богом», «Обитаемый остров» и «Улитка на склоне». Вспоминается фраза Стругацких: «Ты немножко мутант, но ты хороший парень».

Мне представляется важным взглянуть на различные молодежные субкультуры через призму триады Северцова: ароморфоз, идиоадаптация, регресс — и попытаться увидеть в них иные, необщие механизмы развития, способные либо отбросить культуру назад (вспомните хунвейбинов в Китае), либо открыть новые перспективы развития нашей с вами культуры.

В заключение хочу отметить, что у нас субкультуры связывают с формированием идентичности в мире перемен. И это абсолютно правильно. Я всегда повторял: «Индивидом рождаются! Личностью становятся! Индивидуальность отстаивают!» Субкультура — это не просто отстаивание индивидуальности, когда идет речь об ароморфозе. Мы имеем дело не с рождением личности, не с социализацией личности как подгонкой к существующим нормами; и даже не с отстаиванием индивидуальности как субъекта деятельности. Мы имеем дело с особой феноменологией производства социальных инноваций (термин культурного антрополога Бронислава Малиновского) как с зарождением необщих линий развития культуры.

За субкультурами может стоять особая феноменология многочисленных перерождений — как прогресса, так и регресса — нашей культуры.

Не удержусь и напомню строки Николая Гумилева:

Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.

Я постарался в самых общих чертах предложить взгляд на субкультуры как эволюционные механизмы генерации необщих путей развития. Хочу подчеркнуть, что эта гипотеза — только эскиз, пытающийся с опорой, прежде всего, на концепцию Северцова увидеть разные субкультуры как проявления либо регресса, либо идиоадаптации как подгонки к актуальной ситуации, либо социального ароморфоза, открывающего перед современным миром иные пути развития. И поэтому завершу обсуждение гипотезы о субкультуре как механизме генерации необщих путей в эпоху перемен словами моего любимого драматурга Бертольда Брехта из его пьесы «Добрый человек из Сезуана»:

Другой герой? А если мир — другой?
А может, здесь нужны другие боги?
Иль вовсе без богов?
Молчу в тревоге.
Так помогите нам! Беду поправьте
И мысль и разум свой сюда направьте.
Попробуйте для доброго найти
К хорошему — хорошие пути.
Плохой конец — заранее отброшен.
Он должен,
должен,
должен быть хорошим!