Множественные реальности, короткая память человечества и многоликая человечность

Константин Витальевич Павлов, кандидат медицинских наук, сертифицированный специалист по консультированию организаций и организационному развитию, академик Международной академии менеджмента (IAM), директор Восточно-Европейского Гештальт Института, выступил с докладом «Множественные реальности, короткая память человечества и многоликая человечность» на 20-м Санкт-Петербургском Саммите психологов.

Коллеги, я хочу, чтобы после моего выступления у вас остались вопросы. Для этого, конечно, хорошо бы, чтобы у вас воспринимающий аппарат был освежённый, мне придётся о некоторых вещах вам для старта напомнить. Потому что тема у меня про плохую память человечества, про множественные реальности и про многоликий гуманизм. Вот такая почти метамодерн-тематика. Потому что время, конечно, непростое.

О множественных реальностях очень коротко постараюсь напомнить. Это важный фундамент для гештальтистов, для всех людей, кому свойственно полевое мировоззрение. Я директор Восточно-Европейского Гештальт Института, и мне наши способы отношения к реальности очень близки. И я правда знаю, что люди живут в совершенно разных реальностях. Я знаю это на опыте. Это вот прикладная наша наука.

Призыв искать общее, Артур Александрович, мне очень понравился, потому что известен перекос исследовательский, когда мы всё различаем, t-критерия Стьюдента для общего не выработано, я о нём не знаю… А ведь и правда же, общего, кажется, много.

Глянешь, думаешь: ну вот психологи, гуманисты, аплодируют примерно в угадываемых местах, уходят тоже в угадываемых местах. А я точно знаю, что здесь сколько людей, столько реальностей…

Для психолога, конечно, верить в множественные реальности очень удобно. Тогда проще работать с тем, что бытовым языком можно назвать «враг». А для психолога это — удивительный другой человек со своей реальностью. Я бы вместе с Сёреном Кьеркером, Джозефом Мелником и Шоном Гаффни прямо праздновал способность видеть красивое в ином.

Чтобы вопрос «А другой — всегда враг?» оставался риторическим. Увидеть красивое в том, что, возможно, для большинства людей или в культуре далеко не очевидно воспринимается как красивое. Если есть такой дар — изумиться и увидеть красивое в неочевидно красивом — это сильно облегчает работу практическому психологу.

А даже если такого дара нету, то все эти опусы «Мужчины с Марса, женщины с Венеры», эти типологические конструкции, которыми изобилует наша психология, это, конечно же, помощь, чтобы валидизировать различия.

Ты другой — нормально. Если есть склонность объяснять что-то — дай-ка я тебе расскажу про тебя. А если склонность исследовать — дай-ка я тебя послушаю, чтобы мне было легче контейнировать. Чтобы я с тобой мог рядом жить, когда ты рассказываешь свою неочевидно красивую жизнь, и искал в себе возможность восхищаться этому.

Даже только нормализация иного другого множественных реальностей — это сильнейший демпфер в конфликтах. Вот сидишь рядом, слушаешь и думаешь: «М-м, вот и ничего себе! Ещё и так бывает».

В прошлом году на 19-м Санкт-Петербургском саммите я закинул идею «Война — это абсолютно человеческое дело». Без особых, коллеги, причин. Мы в Ленинграде-Петербурге. «Война без особых причин. Война — дело молодых». И об этом не принято говорить, потому что же мы вот про такой гуманизм-гуманизм. А я про человеческое, про обычное, обыкновенное. И вызвала эта моя идея бурный отклик, маятниковый, конечно. Мне напомнили фрагмент известной гуманистической лекции о том, чтобы брать выше по течению, что мы должны быть образцом и примером такого экстра-гуманизма, самого настоящего, лучшего, если нет сил действовать так экстра-гуманистически, то хотя бы говорить об этом.

А ведь я же не против. Я ведь не призывал к чему-то чудовищному. Нет, я просто говорил: «Коллеги, давайте-ка всё же заметим, как оно есть».

Теперь о короткой памяти человечества. Наверное, все присутствующие в зале понимают, что даже в момент создания история — это документ, памятник субъективности.

Потому что никакой описатель истории не может придерживаться исключительно фактов. Даже если он сильно верит, что это только факты, но сам выбор, куда пойдёт внимание, это уже проявление субъектности. Поэтому об одной и той же череде событий с двух сторон, например, если это конфликтная ситуация, мы увидим 19 описаний, 19 разных историй.

А уж то, что истории переписываются в угоду следующим поколениям, в первую очередь, властных людей идеологами за тридцать или даже менее серебреников, это известная реальность.

Мы уже успеваем увидеть разные учебники. Недавно мне прислали цитаты из киргизских учебников истории о колонизации Кыргызстана. Мы с моими киргизскими коллегами… в изумлении. В изумлении пребывали по поводу того, как выбраны, скомпонованы и трактованы эти факты для поколения молодых деток, которые растут в школах.

Я подобное наблюдал в Украине, на Украине — выбирайте предлог — 25 лет назад, когда начиналось формирование, и видел последствия этого труда. В общем, как напомнил нам Михаил Михайлович Решетников, психологи умные, успешные, эффективные есть со всех сторон. И они, если понимают, что это ремесло, то они готовы менять память, менять восприятие, менять интерпретации в угоду разным интересам.

Я хочу напомнить вам, уважаемые коллеги, что в 1920 примерно году Российская Советская Федеративная Республика и все остальные республики, которые быстро сформировались в СССР, на 80% состояла из деревенских жителей. А вся литература при этом гуманистическая, искусство… всё это было создано большими господами.

Это очень важный момент, потому что динамики превращения крестьян в пролетариат — это совершенно специфические динамики, которые трудно сейчас уже представить. Та скученность и те способы жить, которые были обычны для людей, сейчас мы их уже не увидим.

Иван Алексеевич Бунин в книге «Окаянные дни» или Иван Сергеевич Шмелёв в «Солнце мёртвых», представители, конечно, господского класса, очень тонкие, литературные, гуманные люди, рисуют удивительные, неузнаваемые картины народа. Не такие, как в мейнстримовых представлениях. То есть гуманизм в том понимании был очень специфический. Отношение к простому человеку со стороны господ, Богом приведённых к власти, было совсем другое.

Но это, вы скажете, было очень давно, 100 лет назад. Для одного человека — очень давно, хотя это, в общем, ничто для истории.

Во Франции в пятидесятые годы простые люди не мылись и не ходили в отпуск. В пятьдесят шестом году только четверть французов имели какой-то регулярный отпуск. У обычного пролетария не было частного пространства, жили очень скученно, в домах не было туалета и даже воды.

Человек — это магнитная песчинка в большом поле. Замыслы поля нам неведомы. Тимофей Александрович, спасибо большое про звёзды. Это очень интересная история. Замысел поля нам неведом, и здесь место благоговению. Доверительное отношение к грядущему — это же, по сути, вера в Бога: да будет на всё воля Твоя, но не моя. Ну, я это так читаю.

И мы создаём свои смыслы. Часто понять ситуацию, тем более дать рекомендации по поводу индивида невозможно. Нужно видеть больший контекст. Нужно, как сказал бы гештальтист, подтягивать и пробовать разные фоны для того, чтоб смысл в ситуации возник.

Вопросы мои. Если мы предполагаем, что существуют разные реальности, то какой гуманизм мы будем выбирать? Гуманизм гуманистов, который пропитан смыслом и совестью? Который про красоту, которая спасёт мир, который зиждется на милосердии и сострадании. Я здесь нахожусь, мне этот гуманизм очень близок. Я на всякий случай хочу заметить.

А может быть, мы выберем гуманизм технократов, как у Аркадия и Бориса Стругацких? Помните про Дона Румату? Помните, как они там сидят на базе и планируют, как бы им сделать хорошо, причинить добро этим местным, которые заблудились и не понимают, как им будет хорошо.

А может быть, у Homo politicus мы возьмём систему приоритетов. Вот где люди реальными вещами занимаются. Сегодня Михаил Михайлович напомнил о чудовищном разрыве между теми, у кого больше всего финансовых ресурсов, и остальными людьми. Россия, к сожалению, по этому параметру обгоняет Бразилию и остальные страны тоже неприлично.

А ещё ведь есть простой народ, который хочет хлеба и зрелищ. В 1987 году было исследование: еды и мира хочет народ. Простой народ, обычный народ. И вот что же делать?

Я считаю, что нужно делать три метра вокруг себя лучше — по возможности. Я считаю, что нужно вести себя так, жить так, чтобы знать, что своим поведением воспитываешь других людей. Это воспитательная функция.

Полная видеозапись выступления: