• Генеральный спонсор — «Иматон»

Скоро

21 — 22 октября
Москва

Международная конференция «Дифференциальная психология и психофизиология сегодня: способности, образование, профессионализм»

29 октября
Санкт-Петербург

Всероссийская конференция с международным участием «Альянс психологии, психотерапии и фармакотерапии. Наука и реальный мир в лечении психических расстройств»

29 октября
Онлайн

Круглый стол «О жизни Ученого, Психолога, Учителя и Человека — к 100-летию со дня рождения Льва Ильича Уманского»

10 — 11 ноября
Ставрополь

VII Международная научно-практическая конференция «Психологическое здоровье личности: теория и практика»

15 — 17 ноября
Москва

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Психология творчества и одаренности»

17 — 19 ноября
Рязань

V Международный пенитенциарный форум «Преступление, наказание, исправление»

18 — 19 ноября
Гомель, Республика Беларусь

Международная научная конференция «Л.С. Выготский и современная культурно-историческая психология: проблемы развития личности в изменчивом мире»

25 — 26 ноября
Москва

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Диагностика в медицинской (клинической) психологии: традиции и перспективы» (к 110-летию Сусанны Яковлевны Рубинштейн)

3 — 4 декабря
Москва (очно и онлайн)

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Психологическая служба университета: опыт пандемии»

9 — 11 декабря
Москва

Международная научно-практическая конференция «Общение в эпоху конвергенции технологий»

1 — 3 июня 2022
Болгария

Международная научная конференция «Психологическое время и жизненный путь: каузометрия и другие подходы»

Весь календарь

Проблема возвращения категории «души» в научную психологию

/module/item/name

Борис Сергеевич Братусь, доктор психологических наук, профессор кафедры общей психологии факультета психологии Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, научный руководитель факультета психологии Московского православного института св. Иоанна Богослова Российского православного университета, 19 апреля отмечает день рождения. Редакция «Психологической газеты» поздравляет Бориса Сергеевича с праздником и предлагает читателям ознакомиться с его статьей «Проблема возвращения категории “души” в научную психологию».

Предпошлем статье давнее воспоминание об одной из встреч с Петром Яковлевичем Гальпериным, которого даже его ровесники крупнейшие ученые (А.В. Запорожец, Д.Б. Эльконин и др.) — называли мудрым, последней инстанцией в оценке научных движений (прозвище — «ребе») (Зинченко, 2011). Для нас — тогда еще младшего поколения — он был завораживающим собеседником, учителем, лектором. Например, на его курс по психологии, читавшийся на философском факультете МГУ, сотрудники, преподаватели, студенты, аспиранты продолжали ходить по несколько лет подряд, каждый раз находя в нем что-то новое и важное для себя. На одной встрече (в которой учувствовал и автор) прозвучало в разговоре упоминание о душе. И Гальперин в ответ на типичное (а в советской стране обязательное) суждение о несовместимости «души» и «психологии» со свойственной ему мягкой твердостью заметил, что понятие души нечем заменить и оно, настанет время, вернется в психологию, но в каком-то ином, уже согласном с научным мировоззрением виде. Может быть, наконец, время это уже настало?

Напомним ставшее крылатым высказывание Германа Эббингауза: «Психология имеет давнее прошлое и короткую историю». Действительно, история психологии как науки весьма коротка, ее условным временем рождения считается 1879 год, в котором была основана Вильгельмом Вундтом первая в мире лаборатория экспериментальной психологии при Лейпцигском университете. Психология перестает быть только частью философии и житейских умозрений, она начинает исходить из научного мировоззрения и сознательно строить себя по образцу естественных наук. Неслучайно в числе первых научных психологов мы находим столько физиологов, врачей, психиатров, невропатологов. В заголовке известной статьи И.М. Сеченова прямо стоял вопрос «Кому и как разрабатывать психологию?». Ответ Сеченова был совершенно однозначным — только физиологу, естествоиспытателю и только объективными методами. Поэтому и психологические лаборатории того времени по своему виду и оборудованию часто не многим отличались от физиологических (кимографы, хроноскопы и т.п.). Недаром Первый всемирный конгресс психологов, созванный по инициативе русского ученого (врача Ю.А. Охоровича), был назван Конгрессом по физиологической психологии (Париж, 1899 г.). Эпитет «физиологическая» весьма точно отражал суть родившейся тогда научной психологии (Ждан, 2013).

Коллизия эта устраивала далеко не всех. Так, в 1916 году С.Л. Франк с горечью констатировал: «Мы не стоим перед фактом смены одних учений о душе другими (по содержанию и характеру), а перед фактом совершенного устранения учений о душе... Прекрасное обозначение «психология» — учение о душе было незаконно похищено и использовано как титул для совсем иной научной области» (Франк, 1985, с. 422–423).

Но если в начале XX вв. потеря психологией души могла рождать споры, недоумения, сожаления, то ныне — столетия спустя — положение стало давно рутинным, привычным. Практически уже никого из психологов не задевает, не тревожит, что их наука, вопреки своему названию, вовсе не о душе человеческой. Хотя профессиональные психологи уже вполне смирились, прочно вытеснили, забыли исходное назначение своей науки, люди со стороны (как раньше говорили — «публика») по-прежнему обманываются словом и ждут от психологов откровений о душе человеческой. С этим ожиданием идут на психологические факультеты и многие абитуриенты. Им предстоит разочароваться, поскольку речь пойдет не о душе вовсе, но о психике.

Чтобы уловить разницу, не нужно богословского или психологического образования. Интуитивно это понятно каждому. На одном из семинаров моя коллега, профессор Г.А. Цукерман наглядно показала это. Она предложила собравшейся аудитории заменить слово «душа» на слово «психика» в расхожих выражениях вроде: «я в нем души не чаю», «мы живем душа в душу», «у нас царит душевная атмосфера» и т.п. Реакцией зала было оживление и смех. Действительно, никто даже в порядке оговорки не скажет — «я в нем психики не чаю», «мы живем психика в психику», «у нас царит психическая атмосфера» и т.п.

Но является ли это свидетельством полного разведения, несовместимости двух психологий — умозрительной и научной, психологии как «слова о душе» и психологии как «науки о психике»?

Вначале обратимся к самому понятию «души». Здесь нам придется, прежде всего, констатировать отсутствие однозначности. Например, в «Полном церковно-славянском словаре» приводится много толкований, определяющих «душу»:

  1. «Начало жизни чувственной, общее человеку и бессловесному животному»;
  2. «Самая жизнь, ... то, чем человек живет, пропитывается»;
  3. «Сам человек»;
  4. «Духовная часть существа человеческого, противополагаемая чувственной или телу»;
  5. «Начало жизни, помышлений, ощущений и желаний собственно человеческих, которые берутся иногда отдельно от души и одни от других»;
  6. «Начало мысленной и умственной жизни»;
  7. «Желание, воля, дух, бодрость, самочувствие, образ мыслей, чувствований и самой жизни»;
  8. «Наружный вид, внешнее состояние»;
  9. «Тело, чрево, аппетит» (вспомним старое приглашение гостю к обильному застолью — отведать чего и сколько «душа пожелает»);
  10. «Умершее или мертвое тело, труп» (вспомним «Мертвые души» Н.В. Гоголя);
  11. «Сердце»;
  12. «Существо живое, дышащее» и др. (Полный церковно-славянский словарь, 1993, с. 159).

Посмотрим на этот, пусть далеко не полный, перечень бытовавших и бытующих значений и зададимся вопросом: что может стать здесь объектом науки (в частности научной психологии), а что требует иных, нежели научные, способов познания. На наш взгляд, единственным пунктом, на который опытная наука не вправе непосредственно и прямо претендовать, является четвертый пункт — душа как «духовная часть существа человеческого», ибо здесь методы познания уже иного, не научно-психологического, порядка и уровня (философия, теология, культурология и др.). Однако все остальные пункты открыты психологическому исследованию, а некоторые прямо и непосредственно апеллируют к психологической науке. Это и изучение «начала жизни чувственной, общей человеку и бессловесному животному», и изучение «помышлений, ощущений и желаний собственно человеческих», которые — очень важное замечание — «берутся иногда отдельно от души и одни от других», то есть существуют и могут правомерно рассматриваться как относительно самостоятельные составляющие, процессы (объединенные в особый отдельный аппарат или область). Именно этим и занималась классическая научная психология, именно эта область стала называться психикой в отличие от души, понимаемой преимущественно как духовное начало.

Иными словами, в дихотомии «тело — душа» психика как объект психологии занимает место между душой и телом, покрывая при этом и часть телесности (или, по точному выражению профессора В.И. Слободчикова, «область оплотнения психического» — психофизиологию)1, и обширную часть области, традиционно относимую к душе (мышление, память, восприятие, эмоции, чувства и др.) (Слободчиков, 2007).

Следует напомнить, что дихотомия «тело — душа» — одно из наиболее принятых и давних, но не единственное деление человеческого состава. Не менее почтенна по возрасту, значима и распространена тримерия «тело — душа — дух». Эти подходы не противоречат друг другу: дух, как определяющее, подразумевается и в первом подходе, входя в состав души (вернее, в одну из многих ее ипостасей), и во втором, где он обозначен как особое пространство и уровень. «Относя слово это к человеку, — писал Владимир Даль, — иные разумеют душу его, иные же видят в душе только то, что дает жизнь плоти, а в духе высшую искру божества, ум и волю, или же стремление к небесному» (Даль, 1995, с. 503).

При последнем (тримерном) подходе психология может в своих исследованиях претендовать едва ли не на всю область душевного. Вообще, если термин «душа» лишь с достаточными оговорками и ограничениями, как мы видим, сопоставляется, соотносится с термином «психика», то между терминами «душевный» и «психический» такого расстояния и напряжения уже нет. Так, определения болезней как «психических» или «душевных» могут считаться синонимическими (правда, последнее несколько архаично). В цитированном выше «Полном церковно-славянском словаре» «душевный» понимается как «имеющий душу животную, живой, дышащий; живущий под началом мира чувственного; происходящий от души, искренний; руководящийся в мышлении началами естественными...» (Полный церковно-славянский словарь, 1993, с. 160). Святитель Лука (Войно-Ясинецкий) в своих проповедях говорил: «Что значит слово «душевный»? Душу имеют и животные. Душа — это совокупность всех наших впечатлений, всех внешних восприятий. Душу составляют наши мысли, желания, стремления. Все это есть и у животных... Если человек живет главным образом этими стремлениями, этими желаниями, а не стремлениями высшего порядка, он заслуживает названия человека душевного» (или — чуть выше — «внешнего») (Лука, 2013, с. 27).

Тогда получается, что если вернуться к дихотомии (тело — душа), то научная психология «потеряла», точнее, вывела из рассмотрения, учета не целиком «душу», а лишь ее составляющую часть (пусть важнейшую — «внутреннюю»). Если же придерживаться тримерии, то «потерянными» оказываются «дух» и, соответственно, те связи, отношения, которые соединяют (или разъединяют, например, в случае аномалий) его с «душой» и «телом».

Можно констатировать, что «душа» обернулась для ученых «психикой», т.е. редуцированным (по отношению к «душе») пространством, из которого вычли метафизическое измерение, и это, подчеркнем еще раз, было не злым умыслом или бессознательным порывом, но прямым условием (если хотите — платой) за вхождение в тогдашний круг естественных наук.

Основатель отечественной научной психологии Г.И. Челпанов писал в 1888 году: «Хотя психология, как обыкновенно принято определять ее, и есть наука о душе, но мы можем приняться за изучение ее «без души», т.е. без предположений о сущности, непротяженности ее, и можем держаться в этом примера исследователей в области физики» (Челпанов, 1912, с. 9). Думается, что Г.И. Челпанов совсем не случайно в конце XIX века поставил «без души» в кавычки, чтобы показать относительность сказанного, условность, подразумевающую не вообще отрицание, но абстрагирование (только) от метафизической составляющей.

Итак, психология была отделена от души, но отделена первоначально условно, как некоторое вынужденное условие для начала научной работы, для которой (как и во всякой науке) требовался идеальный, а не реальный объект — в данном случае душа без метафизических атрибутов непротяженности. Драма дальнейшего развития (не только психологии, но, в известной мере, науки в целом) состояла в том, что эта условность из временного допущения стала устойчивым (и в этом плане безусловным) постулатом. В результате вся психология начала строиться так, словно сокровенной души (тем более духа) и нет вовсе. Понятие «души» окончательно растворилось, исчезло из психологических трудов, ушло из научного лексикона и внимания2.

Таким образом, в основе сложившегося в психологии отношения к душе часто лежат ставшие привычными и потому не замечаемые терминологические неувязки, неучет множественного толкования души. Но если даже убрать все варианты и нюансы, то и тогда останется, по крайней мере, принципиальная двоякость восприятия (вспомним образ у Ф.И. Тютчева, что душа «бьется на пороге как бы двойного бытия», что она «жилица двух миров»). Действительно, с одной стороны, она воспринимается как живое вместилище, орган разнообразных душевных (столь близких, столь сливающихся с психологическими) проявлений. И это восприятие отнюдь не абстрактно и не отвлеченно. Всем (или, по крайней мере, многим) понятно на вполне чувственном, личном опыте, что имеется в виду, когда говорят: душа болит, страдает, помнит, забывает, ликует, поет, плачет, восстает, спит, просыпается, обретает покой (или, напротив, не находит нигде покоя), съеживается, расправляется, рвется наружу, уходит внутрь (иногда даже точно указывается куда — как ни странно, «в пятки») и т.п. Она может быть сытой, довольной («ну, теперь твоя душенька довольна?»), голодной, мягкой, твердой, униженной, гордой, смиренной, высокой, низкой, серенькой, яркой. Ею можно любоваться, ее отвергать, презирать, раскрывать, ею можно овладеть, ее можно разбить, разорвать, в нее можно наплевать, влезть (обидно, когда грязными руками, да и когда кошки скребут — мало приятного).

Подумайте только, какое обширное поле столь многообразных оттенков, которые, тем не менее, составляют некую целостность, непосредственную отнесенность к тому живому и трепетному образованию, что веками обозначается как «душа» (именно «душа», ведь не «психика» же с радости воспаряет, а со страха холодеет или «уходит в пятки»)! Но речь в этом ракурсе идет пока преимущественно о мире внешней стороны души, ее явлениях, проявлениях, переплетениях. Есть, однако, и внутренняя скрытая, сокровенная сторона, рассматриваемая обычно метафизически, религиозно, духовно как некая бессмертная (неуничтожимая) энергия и субстанция, которая может отпечатываться, проявляться в тех или иных внешних параметрах, но отнюдь к ним не сводима, равно как из них прямо не выводима. Это уже душа во втором понимании3. Следует особо подчеркнуть — это не две разные души, а разные аспекты, ипостаси, стороны (внешняя и внутренняя) единой души.

Исходя из этого принципиально важного различения, мы можем теперь по-иному посмотреть на судьбу души в психологии. Оказывается тогда, что, несмотря на все громкие декларации, изгнание (неприятие) самого термина, «душа» из психологии никогда не уходила полностью. В своем первом значении, например, под именем «переживаний», «эмоций», «чувств», «состояний» и т.п., она всегда оставалась в поле внимания психологов. Возьмем только проблему переживаний в отечественной традиции: Л.С. Выготский не раз подчеркивал их важность, С.Л. Рубинштейн рассматривал переживание в качестве важнейшей способности личности, Ф.В. Бассин считал, что «значимые переживания» (значимые для личности) есть, собственно, основной предмет психологической науки, оригинальная трактовка переживаний дана Ф.Е. Василюком и др.

Иное дело душа во втором понимании, в котором она была и будет оставаться вне досягания психологическими методами. Интересно, что необходимость такого разграничения применительно к научной психологии была отмечена еще в начале прошлого века. Об этом 23 марта 1914 года по-старому стилю говорил епископ Анастасий на открытии первого в России (и одного из первых в мире) Психологического института, созданного при Московском университете. Тогда после торжественного молебна он обратился к присутствующим ученым (цвету тогдашнего научного сообщества), гостям, студентам с речью, в которой, в частности, были такие слова: «До последнего времени изучение душевной жизни производилось лишь при помощи самонаблюдений; но несколько десятилетий назад, человек измеривший моря и земли, исчисливший движение планет небесных, подошел к душе с мерою и числом. В Старом и Новом Свете при помощи хитрых аппаратов уже пытаются путем воздействия на тело заставлять душу давать нужные им ответы, стремятся с точностью установить законы душевной жизни. И, конечно, возможно точное изучение душевных явлений, вообще говоря, можно только приветствовать. Но, стремясь расширить круг психологических знаний, нельзя забывать о естественных границах познания души вообще и при помощи экспериментального метода, в частности. Точному определению и измерению может поддаваться только лишь внешняя сторона души, та ее часть, которая обращена к материальному миру, с которым душа сообщается через тело. Но можно ли исследовать путем эксперимента внутреннюю сущность души, можно ли измерить ее высокие проявления?.. Не к положительным, но к самым превратным результатам привели бы подобные попытки» (Речи и приветствия..., 1994, с. 2).

Психологи ни тогда, до революции, ни, тем более, после нее не вняли этому предостережению. Они не могли (по определению) исследовать внутреннюю сущность души «мерой и числом». Но они пошли другим и, как оказалось, не менее опасным путем — вовсе исключили душу (как предмет общего и смыслообразующего отнесения) из своего внимания, учета и рассмотрения4. В результате психология как научная дисциплина началась, как мы уже знаем, с потери души, потери, оказавшейся отнюдь не последней на ее пути. Вспомним сказанные не без доли иронии слова из «Британской энциклопедии» 60-х годов прошлого столетия (научной психологии уже под девяносто лет): «Бедная, бедная психология — сперва она утратила душу, затем психику, затем сознание, а теперь испытывает тревогу по поводу поведения».

Действительно, история научной психологии — это история утрат смыслообразующих категорий (или, точнее, их жертв), из которых первой и главной была душа.

Психология, наверное, единственная наука, само рождение, весь арсенал и достижения которой связаны с доказательством, что то, ради чего она замышлялась, — псюхе — душа человеческая не существует вовсе. Она была принесена в жертву определенным образом понимаемому научному мировоззрению, поскольку не умещалась в его прокрустово ложе. Метод стал самостоятельным, диктующим, каким должно быть предмету исследования, и поскольку душа (ее внутренняя сторона) не улавливалась этим способом, то она попросту целиком была вынесена за методологические скобки.

Если посмотреть на произошедшее в культурно-историческом плане, то оно иллюстрирует общий не только для психологии, но и всего нашего времени процесс «снижения вертикали бытия», последовательного вынесения за скобки вышележащих смыслозадающих уровней и причин (Братусь, 2000). Из последних примеров — упование на развитие нейронаук, исследование мозговых механизмов как будущего психологии. «Сейчас, — утверждает Г.Г. Аракелов, — когда главенствует эксперимент, фактология, многие существующие ранее мифы разрушаются или уже разрушены. Поэтому, по нашему мнению, психология, несмотря на то, что она вышла из недр философии, должна максимально от нее отдаляться и «дрейфовать» в сторону конкретных объективных наук. Сам термин «психика» всегда вызывал и вызывает неоднозначную реакцию — от полного его неприятия до желания заменить существительное «психика» на прилагательное «психическое» (что, по мнению Дж. Фишбаха, уменьшает эмоциональную напряженность при восприятии указанного существительного)... Нам кажется разумным отдать обсуждение психофизиологической проблемы и содержания термина «психика» на откуп философам. Тогда психолог не будет ограничен неопределенностью понятия «психика», а будет работать с конкретными психическими явлениями и состояниями, выявлять закономерности их протекания, изучать мозговые механизмы их возникновения» (Аракелов, 2012, с. 64–65).

Призыв «работать с конкретными психическими явлениями» ничего кроме профессионального одобрения вызвать не может. Но принципиальное отделение явлений психики от каких-то общих представлений о психике как явлении видится уже крайним упрощением, редукционизмом, ведущим к снижению, уплощению вертикали бытия. Так, душа оказалась сведенной к психике, психика — к отдельным психическим явлениям, а они — к мозговым механизмам. Или душа растворяется без остатка, поглощается психикой, а последняя — ее явлениями и реализующими их мозговыми механизмами.

Л.H. Толстой, критикуя науку, говорил, что она изучает тени вместо предметов, что ученые забыли предмет, тень которого изучают, и, все более углубляясь, радуются, когда «тень сплошная». В нашем случае явления и проекции стали восприниматься сами себя объясняющими, душа как исходное смысловое начало и жизненное отнесение ушла из психологических трудов, более того, стала тенью, вернее, тенью тени — продуктом явлений психики. Свет ее погас (в трудах по психологии, разумеется, а не в реальности) и эти сумерки стали привычной методологической действительностью нашей науки.

Редуцирование, затушевывание реальности души привело в психологии к целому ряду серьезных последствий. Возьмем, например, проблему нормы, нормального и аномального развития личности человека. Критерии нормы стали в основном относиться к психическому, психофизиологическому уровню, к механизмам функционирования, к адаптивности, приспособленности к окружению, к полноте удовлетворения потребностей и т.п. Образно говоря, главным стало признаваться, не куда человек стремится идти, а правильна ли и хороша ли его походка. Не про что он думает, а эффективно ли работают мозговые процессы; не о чем помнит, а какое количество единиц информации обрабатывает и запоминает.

Разумеется (и это надо еще раз повторить), нельзя принижать базовой значимости функционирования всего сложнейшего и тончайшего аппарата психики и, соответственно, открытых учеными закономерностей и механизмов проявления памяти, внимания, восприятия, мышления, эмоций и т.д. Но если в общепсихологическом плане ставить это во главу угла, рассматривать не как необходимое средство, а как саму по себе цель, то представление о психологии неизбежно редуцируется, теряет высшее измерение, возможность соотнесения с личностным, ценностно-смысловым уровнем и с душой в ее целостности, включающей и внутреннюю метафизическую сторону. Ставшая тенью тени душа перестает освящать психику и в этих потемках легко оступиться, спутать добро и зло, не заметить черты между ними, поскольку шаги в сторону того и другого могут осуществляться с помощью одних и тех же структур и способов функционирования психофизиологического и психологического аппарата. И если эти структуры, способы, инструменты, формы эффективны, успешны, приносят удовлетворение, повышают самооценку, хорошо адаптируют к миру, то они могут быть признаны нормальными, позитивными, вне зависимости от того, как они соотносятся с метафизическими смыслами и ценностями, к пользе или вреду душе ведут осуществляемые с их помощью действия.

Тесно связана со сказанным и другая проблема — проблема личностного роста, личностного потенциала. Едва ли не любой разговор о психотерапии сворачивает на тему личностного роста, однако при этом не удается услышать сколь-нибудь вразумительного ответа на вопрос: куда личности надо расти, есть ли мерило этого роста. Напомним слова Л.Н. Толстого, что люди только делают вид, что воюют, торгуют, строят. Главное, что они делают всю жизнь, — это решают нравственные вопросы. Именно в этом он видел «главное дело человечества».

Психологи вряд ли готовы с этим согласиться, поскольку нравственная сторона бытия принципиально удалена из их поля зрения. Более того, современная психология нередко занята развенчанием нравственных основ: любовь редуцируется к элементарным влечениям, муки совести — к инфантильным комплексам, вера трактуется как невроз, привязанность как навык и т.п. На одном из семинаров в Германии меня поразили слова немецкого теолога. Он сказал, что, когда к современному психотерапевту приходит пациент, то часто он — жертва неправильной ориентации общества, воспитания. Но после того, как он прошел стандартный курс психотерапии, он переходит на сторону своих «палачей», то есть этих неправильных ориентаций, и сам начинает калечить других своими воззрениями и действиями. Иными словами, поддерживается порядок перевернутый, обратный тому, о котором говорил Толстой, где главное — стройка, война, торговля. А расплата одна — искалеченные, несостоявшиеся, уведенные во мрак человеческие судьбы (и, просится добавить, души). И никакая стремительно растущая армия психологов и психотерапевтов не спасет, пока она (вольно или невольно) будет служить перевернутому в нравственном отношении миру.

Рассмотрим едва ли не главное следствие редуцирования метафизической реальности — нарастающую угрозу утраты единства самой психологической науки. В упомянутый выше торжественный день открытия первого в России Психологического института при Московском университете об угрозе этому единству говорил основатель и первый директор этого института профессор Г.И. Челпанов: «Психология распадается на такие части, которые совершенно друг с другом не связаны. Вследствие этого психология начинает утрачивать свое единство. Ей грозит распад... Нужно принять меры к сохранению единства психологии. Такому объединению может способствовать Институт, если в нем первенствующее место отводится общей психологии. Тогда общая психология и ее основные принципы будут иметь руководящее значение для всех возможных видов психологического исследования: для психологии детского возраста, зоопсихологии и др. Благодаря общей психологии они будут объединены» (Речи и приветствия..., 1994, с. 4).

Г.И. Челпанов считал, что психологию соберет воедино особый ее раздел — общая психология, которую он понимал достаточно широко, говоря о ней через запятую как об «общей, теоретической, философской психологии». Из этой триады именно общую психологию (механизмы, правила, законы) можно считать вполне состоявшейся и постоянно пополняемой, теоретическая отмечена куда меньшим количеством (и качеством) исследований, а философская психология оказалась и вовсе в загоне (хотя, как подчеркивал Челпанов, «конечные ключи от психологии лежат в философии)». Спустя 15–20 лет о важности общей психологии как скрепляющем моменте говорил Л.С. Выготский. При этом он апеллировал еще и к философии, обозначая общую психологию (ее суть, идеал) как «философию практики». Наконец, спустя 60 лет, третий выдающийся отечественный психолог А.Н. Леонтьев говорил о том же: психология рассыпается, расползается, она растет, как он любил повторять на лекциях, «не в ствол, а в куст», она переполнена отдельными фактами и даже их прочными соединениями (строительными блоками), но нет единого здания, даже эскиза его. В своей президентской речи на открытии XVIII Международного психологического конгресса в Москве в 1966 г. он сравнил современную ему психологию с Приамом, сидящим на развалинах Трои. Что касается философского начала, то оно в советский период было (неизбежно) отодвинуто, редуцировано до обязательного для всех марксизма-ленинизма.

Разделим две стороны: диагноз — рассыпание психологии, ее кустообразное развитие и лечение — создание скрепляющей, объединяющей разрозненное общей психологии. Диагноз очевиден — сегодня, как и во времена Челпанова, Выготского, Леонтьева (точнее, в куда большей, чем при них, степени), психология представляет конгломерат феноменов, фактов, школ, направлений, часто почти никак друг с другом не связанных. Предлагаемое корифеями лечение, несомненно, полезно и необходимо, но отнюдь не достаточно — перманентный его провал, постоянное возвращение к одному и тому же положению (ставшему давно рутинным, привычным) вполне доказывают это.

Для поиска ошибки, вернее, недостающего в лечении звена обратим внимание на забытую тенденцию, связанную с ролью философии психологии как высшего, замыкающего (созидающего купол) уровня общепсихологического подхода (Братусь, 2003). Челпанов был прав — «конечные ключи от психологии лежат в философии», прав и Выготский, видя предельную задачу общей психологии в том, чтобы стать «философией практики». Психология в дальнейшем не воспользовалась в полноте этим направлением, свернув к добыванию бесконечного конгломерата фактов, описаний, коррелятивных связей, редко поднимающихся над эмпирией обобщений и, в крайнем случае, к объяснительным редукциям (картинкам и графикам) нейронаук. А.В. Петровский в свое время назвал подобное коллекционным подходом (где важен все новый экспонат, а не общее значение и смысл собираемого). Или (если вернуться к Толстому) исследователи радовались, что тень (уже двойная: от души на психику и от психики на ее явления, а если учесть нейроувлечения, то и тройная — на мозговое обеспечение этих явлений) становится все более сплошной, густой, систематизированной, материализованной.

Основания возможного единства могут быть обретены (рискнем добавить — только) через связь с иными, более высокими, нежели сама психология, отнесениями. Разумеется, уже исходные уровни общепсихологического анализа (механизмы и теории) выше (общее) его отдельных частей и направлений (Братусь, 2003), которые, как и во времена Челпанова, «совершенно друг с другом не связаны». Но эти исходные уровни не могли до сих пор соединить, дать образ (абрис) целого, и наука наша остается недостроенной вавилонской башней, застигнутой смешением языков. Причина этого заключается в том, что скрепляющее начало находится не в самой психологии, поэтому оно обретается не в тонком и совершенном экспериментальном исследовании и анализе. Оно может быть обретено через философию психологии (не «снизу», а «сверху»), перед которой в числе первостатейных станет вопрос об отношении к представлениям о душе, ее внешней и внутренней сторонам. Камень, отвергнутый строителями психологии, должен лечь во главу угла.

Многие проявления внешней стороны души никогда не уходили из области внимания и исследования психологии, а просто были переименованы и, что главное, рассматривались вне связи с той реальностью, которая называется душой, а не психикой.

Казалось бы, нет препятствий к возвращению этой стороны души. Препоны вызваны тем, что ее внешняя сторона необходимо подразумевает внутреннюю. Бытие души не есть бытие, расколотое на две независимых части. Поэтому, отделяя в исследовательских целях одну от другой, мы должны отдавать себе отчет, что совершаем некоторую редукцию, упрощение, и только постоянное (часто драматическое или трагическое) взаимодействие сторон есть условие целостности души.

Ясно при этом, что психология как наука обращена к протяженному и измеряемому, к движению субъекта по горизонтали времени и жизни. Осмысление же вертикальной устремленности к вневременному и непротяженному относимо уже к философскому и религиозному подходам. Возникает вопрос — насколько в окружающей нас жизни возможно реальное соотнесение столь разных плоскостей: незримых духовных, лежащих вне времени, протяжения и даже самого субъекта, и всего зримого, временного, конечного, протяженного, измеряемого нами?

Это антиномическое сопряжение при всей его сложности, вернее, невозможности не просто необходимо, но неизбежно, неминуемо в феномене человеческой культуры. Уходит из жизни конкретный ученый, но не наука. Любящий, но не любовь. Поэт, но не поэзия. Друг, а не дружба. Мы скорбим неутешно («плачем и рыдаем») по другу, по любимому или любимой, для нас бывшими единственными и нас на этой земле навсегда оставившими. Но дружба и любовь — понятия вертикальной отнесенности — духовно-нравственные (материалист может поправить — культурно-нравственные), а значит, они уже непреходящие, остающиеся с нами (и после нас). Мы «плачем и рыдаем» в скорби не о них, напротив, они в тот момент проявляются, утверждаются, подчас с особой силой, переходя из смутной слитности и растворенности в бытийной суете в раздельное и ясное присутствие. Они словно выходят из тени, впервые, может быть субъективно, предстают не как отвлеченные умозрения или назидательная пропись, а как озарение, переживание, проживание, свидетельство реальности неизменного и вечного. И пусть это драгоценное, так дорого давшееся знание нас уже не покинет, не затмится «шумом и яростью» повседневности, а останется тем памятованием, которое будет укреплять и возвышать отныне наше понимание жизни, а значит, и саму нашу жизнь ее смысл и значение.

На данном примере можно лишний раз показать разность плоскостей «душевного» и «психологического», «духовного» и «личностного». «Душевными», как уже говорилось, обычно называют проявления внешней стороны души, настолько тесно связанной с психикой, что понятия «психического» и «душевного» нередко не различаются, становясь чуть ли не синонимичными (напомним — психическая или душевная травма, психическое или душевное заболевание и т.п.). Однако при внимательном рассмотрении нельзя не заметить ряд специфических оттенков и определенную смысловую дистанцию терминов. Это связано, прежде всего, с обсуждавшийся выше коллизией «предмета» и его «проекции». Характеристики «душевного», конечно, подразумевают конкретные психологические параметры, но они не сводимы, не растворимы в них до конца. Для «душевного» «психическое» — это возможность найти конфигурацию (партитуру) параметров и свойств для своего адекватного выражения.

Подобные связи обоюдны (вплоть до иллюзии слияния, которая появилась отнюдь не случайно). Напомним теорию эмоций Джеймса — Ланге, суть которой огрубленно можно свести к парадоксам типа «мы плачем не потому, что нам грустно, а нам грустно, потому что мы плачем» или «мы смеемся не потому, что нам весело, а нам весело, потому что мы смеемся» (Вилюнас, 2004). Хорошо известно, что принятие так называемой «позы аффекта», например, — опущенные плечи, поддерживаемая руками голова, тяжкие вздохи и т.п. — способно через некоторое время навеять уныние, равно как расправление плеч, придание взгляду бодрости, а фигуре подтянутости, будучи даже искусственно предпринятыми, могут привести к улучшению самочувствия и настроения5. Но при всей важности этих открытий мы ведем все же речь о прочно закрепляемых вторичных связях, играющих весомую роль (в том числе, весьма положительную), но в случаях неразличения могущих привести к искаженному пониманию исходного порядка. Тогда тень наплывает, подменяет, замещает предмет, как бы становится им, и некому уже (изнутри или снаружи), как в сказке Евгения Шварца, властно сказать: «Тень, знай свое место!»

Еще раз отметим: речь идет не о принижении (задвигании) «психического», а лишь о попытке понять его роль как уникального инструмента человеческой жизни. Методологически крайне важно не путать его функции и возможности с производимой (задуманной) мелодией и ее исполнителем. Когда мы слышим звуки и переливы определенного тона, то говорим, например, что это флейта. Но флейта — не звук и, тем более, не музыка, способная вызвать радость или печаль, а трубочка с дырочками, настроенная, готовая к игре или не готовая, расстроенная, сломанная. Так и с «психическим» — не оно страдает и радуется, но душа человеческая, осознающая, чувствующая, переживающая, узнающая и передающая это посредством тончайшего, данного природой и культурой (для верующего — Богом) инструмента, степени его готовности и настройки.

«Духовное» связано преимущественно с внутренней стороной души (диада «тело — душа», опосредствованная «психикой») или выносимо в отдельную инстанцию и пространство, и тогда «душе» (пониманию души) остается преимущественно внешняя, чувственная сторона. Напомним еще раз, что писал Владимир Даль о значении слова «дух»: «Относя слово это к человеку, иные разумеют душу его, иные же видят в душе только то, что дает жизнь плоти, а в духе высшую искру Божества, ум или волю, или же стремление к небесному» (Даль, 1995, с. 503). Мы знаем также, что «духовное» понимается многими не только религиозно, но и светски, например, философско-нравственно. В любом случае речь идет о предельных категориях, несущих ценность уже в самих себе, о том уровне, который смыслообразует, смыслопорождает остальные.

Если продолжать вышеприведенную коллизию жизненной потери, то душа скорбит безутешно по ушедшему навсегда любимому человеку, она, как говорят, «разрывается». Рвутся от горя «душевные струны» (всех психологических и психофизиологических инструментов скорбящего), тогда как «дух», «духовное», пройдя сквозь скорбь и смуту, призваны укорениться в незыблемом и постоянном, в реальности всегдашнего присутствия и действования неустранимой (даже фактом смерти) любви, что пребывает неизбывно и цельно в неведомых нам, но всегда чаемых, всегда нами как-то представляемых «небесах» (причем субъективно помещаемых часто не снаружи — в высоте и холоде космоса, а где-то теплящихся внутри нас же самих). Здесь, как нигде, мы не просто умственно и отвлеченно, а всем существом проходим, переживаем, являем собой антиномию человеческого бытия — одновременность «да» и «нет», возвышенного и земного. «От скорби по умершим, — констатирует священник Александр Ельчанинов, — не защитит нас ни естественная наша привязанность к жизни, ни мужество перенесения страданий, ни житейская мудрость, ни даже вера, как бы ни была она велика». Одновременно «смерть близких — опытное подтверждение нашей веры в бесконечность. Любовь к ушедшему — утверждение бытия другого мира. Мы вместе с умирающим доходим до границы двух миров: призрачного и реального, — смерть доказывает нам реальность того, что мы считали призрачным, и прозрачность того, что считаем реальным» (Ельчанинов, 2013, с. 50–51).

Если «душевное» и «психическое» инструментально тесно связаны, можно ли то же сказать о «духовном» и «психическом»? Правомерно ли вообще рассуждать о выражении «духовного» через инструменты «психического» и не пребывает ли «духовное» сугубо бесплотно, не нуждаясь в «психологических» (в том числе «личностных») медиациях?

Начнем ответы со светского понимания «духовного», к которому обычно относят высшие (нематериальные) человеческие потребности и ценности (их так и называют — «духовными») и соответствующую активность, направленную на эти потребности и ценности, такие как познание, истина, любовь, благо, творчество и др. Очевидно, что при этом подразумеваемым условием осуществления области «духовного» остается задействование всех уровней психологического функционирования. Однако место, иерархия, соотнесение этих уровней иное, чем при взаимодействии с областью «душевного». Если собственно «психическое» и область его «оплотнения» — «психофизиологическое» — являются главными инструментами осуществления («озвучивания», «очувствования» и т.п.) внешней стороны души — «душевного», то ведущим, стержневым, опорным по отношению к духовным потребностям и ценностям становится «личностное» как особое образование и инстанция (уровень) психологического аппарата. Если «психическое» (упрощенно и достаточно условно) — рабочий инструмент каждодневной (каждосекундной) адаптации, реагирования, ориентировочной деятельности в непосредственном окружении, то «личностное», в конечном итоге, — арсенал выбора, ориентации, сличения, обнаружения рассогласования, контроль и оценка следования духовно-нравственным смысловым пространствам и установлениям.

Заметим еще раз, что речь здесь идет именно об инструментах, органах («функциональных органах») осуществления, воплощения, выражения. Ведь мыслит не мышление, страдают, скорбят и радуются не психологические функции, механизмы и процессы, а человек, наделенный душой и духом как высшими формами отнесенности к миру, людям и себе (для верующего, в первую очередь, к Богу). Мы видели выше, как психология абстрагировалась от этой онтологической отнесенности — сначала ради частоты научного метода (как вынужденное условие), но затем вытеснив, забыв о принятой условности, стала постепенно рассматривать тень как самый предмет, наделяя психику не присущими ей свойствами и полномочиями. Пока речь шла о непосредственных механизмах ощущений или внимания (например, «физиологическая психология» начала прошлого века), элиминирование души могло быть не столь заметным и казалось лишь необходимой минимальной платой за научную точность. Но со временем, когда центр интереса все более очевидно стал смещаться в область «личностного», расхождение между реальностями «души» и «психики», «личности» и «духа» становится все более разительным и требует, в частности, все больших ухищрений и защиты, чтобы стать вовсе не замечаемыми, маскируемыми. В результате чего не только «психика», но и «личность», лишенные высшей отнесенности, оказались переведенными на полное, если можно так сказать, самообслуживание (саморазвитие, самоактуализация, самотрансцендирование и т.п.) вне (вопреки, поперек) всякой смысловой животворящей связи с пространствами «душевного» и «духовного».

Между тем, острейшей проблемой в психологии остается поиск путей преодоления функционализма, разделения на отдельные процессы и области (на что сетовал еще Челпанов в начале прошлого века). Выработка ряда методологических положений была, среди прочего, направлена против подобного разделения. Например, принцип «единства аффекта и интеллекта», провозглашенный в школе Выготского. Призывы к осуществлению подобных принципов могли бы стать приглашением к возвращению категории души (по крайней мере, ее внешней стороны). Однако это не могло быть реализовано в годы советской власти. Но и на Западе, в иных культурно-исторических условиях развития науки, душа оказалась методологическим изгоем — неприкасаемым и неназываемым. Гордон Олпорт, например, констатировал, что между двумя мировыми войнами понятие души практически исчезло из психологии (Олпорт, 2002). Поэтому совершенно отдельное место заняла концепция логотерапии и экзистенциальной психологии Виктора Франкла, появившаяся после (можно сказать, что во многом вследствие трагедии) Второй мировой войны (в продвижении этой концепции в Америку особую роль сыграл тот же Олпорт, что способствовало ее распространению в мире). «Духовное», «душа» занимают в этой концепции особое место, во многом определяя понимание единства человеческого поведения.

Это единство не следует понимать как слияние уровней вплоть до возможности их подмены в восприятии (хотя топор, по видимости, слит с рукой опытного плотника, но остается лишь инструментом, животворимым мастером). Тем более это касается таких иерархически разных образований, как «личность» и «дух». Личность, при всей сложности, многоплановости и высоте, в психологическом плане — форма уложения и осуществления, видимая, явленная ипостась невидимого духа.

Некоторой аналогией к сказанному может служить отношение «закона» (юридического, нравственного, богословского) и «благодати» (блага для человека). «Закон» в идеале должен быть не чем иным, как «сосудом благодати» — формой, ее так или иначе удерживающей, ее защищающей, обеспечивающей тот последний рубеж, нижнюю границу, что не даст благу уйти от человека, утечь, расплескаться впустую6. «Почитай отца твоего и мать твою, как повелел тебе Господь Бог твой», — таково предписание известного библейского закона, заповеди, но далее, через запятую следует называние того блага, которое ограждает, защищает, несет в себе это предписание: «чтобы продлились дни твои и чтобы хорошо тебе было на той земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Втор 5:16). Со временем это подразумеваемое единство все более расторгалось: «закон» погружался в дебри самих по себе юридических хитросплетений, сиюминутных интересов политики, государства, церкви, а «благодать» — в область частной жизни, нравственных и религиозных подвигов и откровений. Но закон вне благодати — пустой сосуд, равно как психика вне души и личность вне духа.

Отсюда следует, что настала необходимость (если не неизбежность) возвращения «души» и «духа» как фундаментальных категорий в научную психологию. Причем возвращение не надо мыслить как уступку, компромисс. Например, допущение лишь внешних проявлений души (реальное рассмотрение которых, как мы теперь знаем, и не уходило из психологии), тогда как внутренние глубины следует оставить далеко за пределами профессионального интереса. Психология, желающая представлять собой нечто большее, чем инструкция по устройству, применению и починке психологического аппарата, большее, чем «психология психики», словами В.И. Слободчикова, может через признание и опыты соотнесения с метафизической внутренней стороной обрести опору, почву и контекст своего особого неповторимого служения в познании человека и мира.

Если внешняя сторона души может быть правомерным предметом непосредственного исследования, то сторона внутренняя — только предметом метафизического опосредствования, соотнесения, нахождения (и исхождения) предельных форм смыслообразования. Возвращение души потребует возобновления диалога психологии с философией, их новой встречи после более чем столетия развития врозь. Хочется верить, что время разбрасывания камней миновало и настала пора их собирать. Тогда едва ли не главной задачей становится возвращение научной психологии души и душе — научной психологии.

Эта задача — не только теоретическая, мировоззренческая, но и сугубо практическая, прямо обращенная к человеку, в частности, ко всем видам психологической помощи ему. Особенно это важно сейчас, в условиях распада связи времен, засилья бездушных манипуляций и технологий, погони за материальными благами, ибо давно сказано — какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?

Примечания

1 Много раньше Андрей Белый так описал однажды свое состояние во время тяжелой болезни: «Я наблюдал: психология оплотневала во мне в физиологию» (Белый, 1934).

2 Более того, одно упоминание о ней способно вызвать лишь раздражение и досаду у некоторых современных психологов. «Есть понятие, — рассуждает, например, М.Ю. Кондратьев, — которое я бы изъял из многих психологических словарей, и которое не имеет отношения к психологической науке, да и к науке вообще. Для меня странно выглядят те психологические словари, где присутствует понятие “душа”» (Кондратьев, 2005, С. 255). Но даже в упомянутых «странно выглядящих» психологических словарях «душа» была нередко сведена к «психике», например, как понятие, отражающее исторически изменившееся воззрение на психику человека и животного» (Психология ..., 1990, с. 112).

3 Материалистическое сознание может дать и другое толкование второму пониманию души, например, нравственно-философское.

4 В качестве немногих исключений можно назвать родоначальника психофизиологии Фехнера, который декларировал свою теорию как установление «точной связи между телом и душой», но последняя бралась, прежде всего, в ее внешнем понимании, причем упрощенном, что не выводило фехнеровские изыскания за грань тогдашней «физиологической психологии» (Гусев, 2007). Дальнейшие исследователи уже не ставили (вытесняли, отрицали, стеснялись) самой постановки возможной связи с душой и предпочитали говорить лишь о психике как таковой.

5 На чем, в частности, во многом построена аутогенная тренировка, методы самовнушения, психодрама, вхождение актера в роль, человека в профессию (мундир делает офицера) и т.п.

6 Если говорить о юстиции, то речь о нижней границе справедливости («юстиция» по латыни и есть «справедливость»). Юридические законы, — по мысли В.С. Соловьева, — нужны не для того, чтобы на земле осуществить рай, а для того, чтобы на ней не наступил ад.

Литература:

  1. Аракелов Г.Г. Будущее российской психологии — в развитии нейронаук / Г.Г. Аракелов // Национальный психологический журнал. — 2012. — № 2.
  2. Белый А. Между двух революций / А. Белый. — Ленинград, 1934.
  3. Братусь Б.С. Русская, советская, российская психология / Б.С. Братусь. — Москва, 2000.
  4. Братусь Б.С. Общая психология: метафизический и прагматический смыслы / Б.С. Братусь // Психологический журнал. — 2003. — Т. 24. — № 2.
  5. Вилюнас В. Психология эмоций / В. Вилюнас. — Санкт-Петербург: Питер, 2004.
  6. Гусев А.Н. Ощущение и восприятие // Общая психология. В 7 т.: учебник для студ. высш. учеб. заведений. Т. 2 / под. ред. Б.С. Братуся. — Москва, 2007.
  7. Даль В. Толковый словарь великорусского языка. Т. 1 / В. Даль. — Москва, 1995.
  8. Ельчанинов А. прот. Живой опыт сердца / прот. А. Ельчанинов. — Москва, 2013.
  9. Ждан А.Н. История психологии от античности до наших дней / А.Н. Ждан. — Москва, 2013.
  10. Зинченко В.П. Петр Яковлевич Гальперин: от действия с заданными свойствами к свободной мысли // Стиль мышления: проблема исторического единства научного знания. К 80-летию Владимира Петровича Зинченко. — Москва, 2011.
  11. Кондратьев М.Ю. Проникновение религиозного влияния в образовательный процесс / М.Ю. Кондратьев // Скепсис — 2005. — № 3-4.
  12. Лука (Войно-Ясенецкий), архиеп. Двери сердца твоего / архиеп. Лука (Войно-Ясенецкий). — Москва, 2013.
  13. Олпорт Г. Становление личности : избранные труды / Г. Олпорт. — Москва, 2002.
  14. Полный церковно-славянский словарь / сост. прот. Г. Дьяченко. — Москва, 1993.
  15. Психология: словарь. — Москва, 1990.
  16. Речи и приветствия в честь открытия психологического института им. Л.Г. Щукиной: Репринтное издание. — Москва, 1994.
  17. Слободчиков В.И. Христианская психология в системе психологического знания // Московский психотерапевтический журнал. — 2007. — № 3.
  18. Франк С.Л. Предмет знания. Душа человеческая / С.Л. Франк. — Санкт-Петербург, 1995.
  19. Челпанов Г.И. Психология и школа: сборник статей / Г.И. Челпанов. — Москва, 1912.

Источник: Братусь Б.С. Проблема возвращения категории «души» в научную психологию // Национальный психологический журнал — 2014. — №3(15) — C. 5–15.

Тему обсуждают: «Что такое душа? Размышляют психологи и раввин»

Опубликовано 19 апреля 2021

В статье упомянуты

Материалы по теме

«Психическое тело и вертикальное Я человека». Интервью с А.А. Мелик-Пашаевым. Часть 3
05.08.2020
Подлые, нежные и вечные вопросы: дискуссия на Саммите
04.09.2019
«Психика» и «личность» в отсутствие «души» и «духа»
19.08.2019
XIII Саммит психологов: наша миссия – сохранить Человека
06.06.2019
Смысл и время. Размышлениями делится Дмитрий Леонтьев
14.09.2021
Общепсихологический анализ молитвы в работах Ф.Е. Василюка
26.08.2021
Влияние деструктивных культов на психологические особенности личности
20.07.2021
От обретения смыслов — к созиданию будущего! Что обсуждали на Саммите психологов?
07.06.2021
Что такое душа? Размышляют психологи и раввин
25.02.2021
Друзья «Психологической газеты» — о свободе, ценностях, осознанности и жизнестойкости
08.02.2021
«Когда кончается проза и начинается лирика…». Интервью с К.А. Абульхановой-Славской
13.11.2020
Писатель Михаил Жванецкий — о добре и зле, о счастье и о Боге
06.11.2020

Комментарии

 

Уважаемый, Борис Сергеевич! А что конкретно, кроме заумного мудрствования по вопросу "душа и психология", вы, А.Г. Асмолов и В.И Слободчиков можете конкретно предложить?

19.04.202117:25:58

 

Уважаемый Артамон Михайлович!
Могу удовлетворить Ваш интерес к конкретике своими публикациями:
1.Психология человека-СПб, изд-во Михайлова, 2000 и 2002 годы
2.Основы психологии человека - СПб, изд-во Речь, 2009
3.Методологические основы и проблемы психологии - М., изд-во Юрайт, 2016, 2017, 2018, 2019, 2020
В них Вы найдёте о душе, психологии и психике. Хотя мы перестали читать друг друга. Всё больше пишем и пишем ...
К этому нас понуждают новые руководители науки и образования.
Кажется уже всё описали ...
С наилучшими пожеланиями!

22.04.202118:25:00

 

Уважаемый, Владимир Николаевич! Большое спасибо за предоставленный список источников. Как только будет необходимость - я прочту и процитирую. Думаю, что и другие коллеги будут вам благодарны.

23.04.202116:25:40

Оставить комментарий

  • Генеральный спонсор — «Иматон»
19 октября 2021 , вторник

В этот день

Александр Павлович Бизюк празднует день рождения! Поздравить!

Игорь Вячеславович Гайдамашко празднует день рождения! Поздравить!

Наталья Анатольевна Нагорнова празднует день рождения! Поздравить!

115 лет назад родился(ась) Константин Маркович Гуревич.

Скоро

21 — 22 октября
Москва

Международная конференция «Дифференциальная психология и психофизиология сегодня: способности, образование, профессионализм»

29 октября
Санкт-Петербург

Всероссийская конференция с международным участием «Альянс психологии, психотерапии и фармакотерапии. Наука и реальный мир в лечении психических расстройств»

29 октября
Онлайн

Круглый стол «О жизни Ученого, Психолога, Учителя и Человека — к 100-летию со дня рождения Льва Ильича Уманского»

10 — 11 ноября
Ставрополь

VII Международная научно-практическая конференция «Психологическое здоровье личности: теория и практика»

15 — 17 ноября
Москва

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Психология творчества и одаренности»

17 — 19 ноября
Рязань

V Международный пенитенциарный форум «Преступление, наказание, исправление»

18 — 19 ноября
Гомель, Республика Беларусь

Международная научная конференция «Л.С. Выготский и современная культурно-историческая психология: проблемы развития личности в изменчивом мире»

25 — 26 ноября
Москва

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Диагностика в медицинской (клинической) психологии: традиции и перспективы» (к 110-летию Сусанны Яковлевны Рубинштейн)

3 — 4 декабря
Москва (очно и онлайн)

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Психологическая служба университета: опыт пандемии»

9 — 11 декабря
Москва

Международная научно-практическая конференция «Общение в эпоху конвергенции технологий»

1 — 3 июня 2022
Болгария

Международная научная конференция «Психологическое время и жизненный путь: каузометрия и другие подходы»

Весь календарь
19 октября 2021 , вторник

В этот день

Александр Павлович Бизюк празднует день рождения! Поздравить!

Игорь Вячеславович Гайдамашко празднует день рождения! Поздравить!

Наталья Анатольевна Нагорнова празднует день рождения! Поздравить!

115 лет назад родился(ась) Константин Маркович Гуревич.

Скоро

21 — 22 октября
Москва

Международная конференция «Дифференциальная психология и психофизиология сегодня: способности, образование, профессионализм»

29 октября
Санкт-Петербург

Всероссийская конференция с международным участием «Альянс психологии, психотерапии и фармакотерапии. Наука и реальный мир в лечении психических расстройств»

29 октября
Онлайн

Круглый стол «О жизни Ученого, Психолога, Учителя и Человека — к 100-летию со дня рождения Льва Ильича Уманского»

10 — 11 ноября
Ставрополь

VII Международная научно-практическая конференция «Психологическое здоровье личности: теория и практика»

15 — 17 ноября
Москва

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Психология творчества и одаренности»

17 — 19 ноября
Рязань

V Международный пенитенциарный форум «Преступление, наказание, исправление»

18 — 19 ноября
Гомель, Республика Беларусь

Международная научная конференция «Л.С. Выготский и современная культурно-историческая психология: проблемы развития личности в изменчивом мире»

25 — 26 ноября
Москва

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Диагностика в медицинской (клинической) психологии: традиции и перспективы» (к 110-летию Сусанны Яковлевны Рубинштейн)

3 — 4 декабря
Москва (очно и онлайн)

Всероссийская научно-практическая конференция с международным участием «Психологическая служба университета: опыт пандемии»

9 — 11 декабря
Москва

Международная научно-практическая конференция «Общение в эпоху конвергенции технологий»

1 — 3 июня 2022
Болгария

Международная научная конференция «Психологическое время и жизненный путь: каузометрия и другие подходы»

Весь календарь