Критерии репликации психологического знания в контексте культурно-исторической эпистемологии

В современной психологической науке возрастает роль экспериментальной составляющей, нацеленной на достижение практического результата, причем каждый полученный результат весьма проблематично поддается дальнейшим обобщениям в силу специфики психологической предметности, т.е. индивидуально-психологических различий. Для современных психологов, особенно молодых практиков, важнее бывает не концептуальный посыл, но конкретный результат. Существует мнение, не вполне, однако, осознанное и артикулируемое, что знание «производится» в момент проведения эмпирического исследования. В этом случае исследователь автоматически присваивает эмпирическому результату статус факта, который рассматривается им в качестве верифицируемого психологического знания. Между тем, для завершения полного цикла научного исследования (в том числе и в психологии) важным является этап обсуждения результатов, который, как известно, предполагает перевод эмпирических данных на уровень концептуализации и методологической саморефлексии. Фактически, субъектом воспроизводства научного знания является ученый-исследователь, который, взаимодействуя с научным сообществом, осуществляет активный поиск противоречий и пробелов в знании, формулирует проблему, требующую своевременного решения. Уже на начальном этапе исследования допустимо говорить о критериях воспроизводства знания — постоянстве его прироста и возобновлении (см.: [Пружинин, 2020]).

Постоянство или динамичность прироста знания возможны благодаря культурно-исторической преемственности идей, продуцируемых разными поколениями психологов, умению «старшего» поколения обозначить ряд нерешенных проблем, формулируя их не на языке факта, а средствами методолого-концептуального обоснования актуальности и значимости этих вопросов, а также благодаря способности «младшего» поколения понять существо транслируемой информации. Необходимость в особом (методологическом) языке передачи исторического опыта обосновывается влиянием различных факторов, связанных, прежде всего, с логикой развития науки и трансформацией социокультурных процессов [Журавлев, Ушаков, Юревич, 2017]: конкретное знание может менять форму и содержание, тогда как его концептуальное выражение в языке способно сохранять смысловую устойчивость. Теоретические положения выступают в качестве методологического кода, устанавливающего сопряженность результатов научной деятельности разных поколений психологов, которые фиксируют преемственность с помощью системы понятий [Сергиенко, 2018].

Непрерывность репликации психологического знания предполагает возможность его проверки на валидность и подтверждения того, что информация остается достоверной, не теряет своей актуальности и значимости даже при последующих модификациях знания. Именно поэтому наряду с непрерывностью воспроизводства результатов интеллектуальной деятельности важным критерием прироста психологического знания оказывается показатель его возобновления, осуществляемого либо путем повторного проведения того или иного эксперимента, либо путем описания конкретного исторического опыта в клинической практике.

В целом следует сказать, что знание, удовлетворяющее критерию его прироста (возобновления), должно соответствовать части реальности, относительно которой оно строится, иметь собственное содержание (т.е. исключать дублирование, подмену терминов, грубую компиляцию разных точек зрения), иметь завершенный вид, быть структурировано. Примером такого знания в психологии можно назвать системно-субъектный [Сергиенко, 2016] и субъектно-аналитический [Знаков, 2015] подходы, а также другие концептуально-методологические модели, которые нацелены на выражение целостного научного результата.

Существует мнение, что современная психология утратила методологические опоры, она переживает кризис, который связан с недооценкой воспроизводимости знания и недостаточной представленностью в психологических исследованиях концептуализированных результатов. На страницах ведущих журналов развертываются методологические дискуссии [Clegg, Slaney, 2019; Morawski, 2019; Wiggins, Chrisopherson, 2019], участники которых констатируют, что современные психологи уделяют большое внимание методическим вопросам, проблеме статистической обработки данных, тогда как иерархическая организация знания, следование гипотетико-дедуктивному принципу, анализ достоверности знания, его соответствие описываемой реальности — т.е. вопросы традиционно эпистемологические — остаются за границами многих психологических исследований. Дискуссии по этой теме продолжаются. В частности, поднимается вопрос о важности репликации концептуального знания, подменяемой решением задач частного характера [Antczak, Osbeck, 2020]. Уместно в этом смысле вспомнить слова Вильгельма Вундта, который немногим более чем 100 лет назад писал, что отделение психологии от философии приведет обе науки к большим проблемам: «философ станет абстрактным гносеологом» [Вундт, 2017, с. 78], а «…экспериментальный психолог… в лучшем случае научно образованным ремесленником…» [там же, с. 63].

Обратной стороной проблемы концептуально-методологического обоснования знания является явно наметившаяся тенденция универсализации психологического знания, ориентации на номотетические традиции, т.е. на монопарадигмальность «в отношении эпистемологии» и универсальность «в части раскрываемых законов психики» [Журавлев, Мироненко, Юревич, 2020, с. 115]. По нашему глубокому убеждению, укоренение этой традиции вызовет еще больший кризис репликации, т.к. будет способствовать разрыву между знанием и реальной действительностью, приведет к доминированию «фантомной методологии». Парадокс состоит в том, что психологическое знание воспроизводится при условии принятия еще одного критерия его репликации — включения в разрабатываемые концептуально-методологические модели принципа индивидуально-психологических различий между людьми. Соответствие исследования данному критерию создает условия для оценки научного знания с точки зрения его достоверности, внутренней согласованности и экологической валидности. К примеру, в психологии посттравматического стресса принято говорить о наличии соотношения между воздействием на человека стрессоров высокой интенсивности (биогенных и техногенных катастроф, эмоционального и др. видов насилия, войн, угрожающих жизни заболеваний и проч.) и психологических последствий этого воздействия (психической травматизации). Статистика, однако, свидетельствует не о единообразии, а о разнообразии последствий влияния стрессоров: в среднем только у 14% людей, переживших подобные ситуации, могут возникать явные признаки психотравматизации, тогда как у остальных 86% степень и характер этих изменений будут разными. В результате проведенных исследований удалось показать, что выборка людей, демонстрирующая относительное благополучие, на самом деле является негомогенной: некоторые респонденты имеют ресурсы для совладания с последствиями воздействия стрессора, остальные либо сознательно скрывают информацию о событии, либо вытесняют ее [Харламенкова, 2020]. Чтобы сделать этот вывод, необходимо было представить результаты психодиагностики, факты и доказательства, а также провести обсуждение данных с коллегами, которое продемонстрировало разнообразие мнений, но и, одновременно, возможность поиска общих решений проблемы.

Однако, чтобы понять, почему именно объяснение как функция науки [Никитин, 1970; Никитин, 1972] играет существенную роль в воспроизводстве знания, проведем сопоставление разных научных процедур: описания, интерпретации и объяснения, — и определим их специфику в психологических исследованиях. Здесь процедура описания используется при реализации большого разнообразия экспериментальных планов, но в качестве одного из основных методов работы с данными применяется при анализе отдельных случаев (case study). Для контроля достоверности описания случая требуется соблюдение всегда конкретных рекомендаций, поскольку метод предполагает лишь гипотетическое построение связи между уникальными случаями и в дальнейшем требует проверки на выборочных данных и последующей интерпретации [Харламенкова, 2019].

В психологии под интерпретацией зачастую понимается процедура разъяснения или толкования чего-либо, в которой находит выражение исключительно авторская позиция исследователя. Между тем, специфика интерпретации, на мой взгляд, состоит в демонстрации многоаспектности, «многослойности» психического, его динамичности («психическое как процесс»), а также системного характера, полидетерминированности психики, вариативности последствий. При этом интерпретация не ограничивается рамками фактического материала, но включает в себя культурно-историческую традицию, т.е. знание, когда-либо полученное о нем другими исследователями, что позволяет избежать редукционистского взгляда на психическое.

Рассматривая объяснение в качестве одной из традиционных функций науки, необходимо осмысливать возможности его включения в систему критериев репликации психологического знания. Как научная процедура, объяснение выполняет ряд универсальных функций, которые лишь до некоторой степени могут быть специфичными для психологии: (1) функцию построения «отношения логического следования»; (2) функцию консолидации знания, сопоставления исследователем собственных данных не только с близкими по тематике работами, но и с другими достижениями в данной области знания; (3) функцию построения субъектом познания не одномерной, а многомерной картины психологического знания.

В заключение отметим, что репликация психологического знания вряд ли может быть осуществима без поиска объяснительных моделей или подходов, «встраивающих» индивидуально-психологические различия в изучении конкретной области исследования в конкретный концептуальный контекст. Воспроизводство психологического знания также маловероятно без адекватного методологического обоснования данных [Максимова, Александров, 2016, с. 13] и саморефлексии ученого, осмысливающего свое историческое место в научной традиции.

Литература

1. Вундт, 2017 – Вундт В. Психология в борьбе за существование // Reflexio. 2017. Т. 10. № 2. С. 57–82.
2. Журавлев, Мироненко, Юревич, 2020 – Журавлев А.Л., Мироненко И.А., Юревич А.В. Российская психология: в пространстве глобальной науки: ответ дискутантам // Психологический журнал. 2020. Т. 41. № 3. С. 113–121.
3. Журавлев, Ушаков, Юревич, 2017 – Журавлев А.Л., Ушаков Д.В., Юревич А.В. Менталитет, общество и психосоциальный человек (ответ участникам дискуссии) // Психологический журнал. 2017. Т. 38. № 1. С. 107–112.
4. Знаков 2015 – Знаков В.В. Субъектно-аналитический подход в психологии понимания // Психологические исследования. 2015. Т. 8. № 42. С. 12. URL: http://psystudy.ru (дата обращения: 12.03.2021).
5. Никитин, 1970 – Никитин Е.П. Объяснение – функция науки. М.: Наука, 1970. 280 c.
6. Никитин, 1972 – Никитин Е.П. Объяснение философское и объяснение научное // Философия, методология, наука / Отв. ред. В.А. Лекторский. М.: Наука, 1972. С. 129–157.

Исследование выполнено в соответствии с Государственным заданием Минобрнауки РФ № 0138-2021-0005.

Источник: Харламенкова Н.Е. Критерии репликации психологического знания в контексте культурно-исторической эпистемологии // Эпистемология и философия науки. 2021. Т. 58. №2. С. 51–58. DOI: 10.5840/eps202158227