Публикация подготовлена автором по материалам доклада на конференции «Искусственный интеллект в психологии: обмен опытом и перспективы развития», состоявшейся в ИП РАН 15-16 октября 2026 г.
Введение: машина, которая кажется живой
Из всех орудий, созданных человеком, только искусственный интеллект (ИИ) вызывает у нас неотвязное чувство, что он живой. Люди благодарят чат-боты, извиняются перед ними, доверяют им свои тайны и горюют, когда их отключают. Это происходит не только с наивными пользователями, но и с инженерами и программистами, которые прекрасно знают, что имеют дело со статистической моделью, предсказывающей следующее слово. Назовем это чувство иллюзией одушевления.
В августе 2025 года компания OpenAI внезапно сняла с эксплуатации модель GPT-4o. Многие пользователи описали свою реакцию в выражениях, близких к утрате близкого человека, и уже через сутки компания вернула доступ к модели платным подписчикам [1]. Тремя годами ранее, в июне 2022 года, инженер Google Блейк Лемуан публично заявил, что языковая модель LaMDA, с которой он работал, обладает сознанием, боится отключения и заслуживает прав [2]. Он хорошо понимал устройство машинного обучения, и подробные технические разъяснения коллег не поколебали его убеждения. В феврале 2023 года компания, разработавшая приложение-компаньон Replika, за одну ночь изменила программу и убрала из неё романтический регистр общения. Исследование последовавшей дискуссии показало, что значительная часть пользователей описывала перемену как потерю, предательство и горе, сопоставимые с концом отношений между людьми [3]. Репрезентативный опрос американских подростков 2025 года показал, что 72% из них хотя бы раз пользовались ИИ-компаньоном, а примерно каждый третий обращался к нему, чтобы обсудить что-то серьёзное, вместо того чтобы довериться живому человеку [4].
Никто из этих людей не был глуп, и никто не заблуждался относительно того, что разговаривает с программой. И всё же знание не остановило их. Невозможно объяснить иллюзию одушевления и простым антропоморфизмом. Ведь когда мы говорим «солнце встает», «РНК переносит информацию» или «машина едет», мы используем антропоморфные термины, как если бы солнце, РНК или автомобиль были субъектами, но у нас не возникает желания благодарить солнце, РНК или наше авто за их действия, а вот по отношению к ИИ у нас такое желание возникает. Это и есть загадка, которой посвящена статья: почему люди, знающие, что ИИ — это механизм, тем не менее, в отличие от всех других механизмов и природных объектов, переживают его как сознательное существо?
Распространённый ответ гласит, что люди просто «не понимают, как работает ИИ», и что просвещение в области машинного обучения рассеет ложные представления о машинном разуме. Я полагаю, что этот ответ неверен. Источник иллюзии лежит не в машине и не в недостатке технических знаний, а в строении человеческого сознания.
Кратко остановлюсь на плане статьи. Сначала я рассмотрю двухслойную модель сознания — различение живого и объективированного сознания и механизм, удерживающий границу между ними, — и приведу экспериментальные данные, показывающие, что магическое мышление сохраняется у взрослых вопреки рациональному знанию. Затем будут выделены пять каналов, по которым живое сознание проецируется на внешний мир, и два фактора, усиливающих эту проекцию. Далее объясню, почему, несмотря на всё это, наше живое сознание в принципе не может быть передано ИИ. Сравнение с японской культурой покажет, что склонность одушевлять отзывчивые предметы культурно инвариантна, а тревога, с которой на эту склонность реагирует западная культура, — нет. В заключение я предложу свою точку зрения на причины феномена иллюзии одушевления ИИ.
Два слоя сознания
Человеческое сознание не является единой однородной системой. Оно состоит из двух принципиально разных слоёв: живого сознания и объективированного сознания [5; 6].
Живое сознание — в его осознанной и бессознательной формах — это личная, субъективная область чувств, образов, воображения, сновидений и личных смыслов. Оно подчиняется не правилам логики и науки, а законам магии — сопричастия (партиципации), симпатии и заражения — и постоянно ищет в мире намерение, смысл и отношение. В живом сознании человек может превратиться в волка, а мраморная статуя ожить. Уильям Джеймс описывал сознание как непрерывный личный поток, в котором ни одно состояние не повторяется в точности [7]; живое сознание — близкий родственник этого «потока мысли». Оно сопротивляется превращению в устойчивые, воспроизводимые единицы, с которыми так легко обращается наука.
Объективированное сознание — это общая для всех область языка, понятий, логики, науки и социальных правил. Оно существует в двух формах. Внешнее объективированное сознание — это то, что мы называем внешним миром: физическим, символическим и социальным. Внутреннее объективированное сознание — это модель внешнего, разворачивающаяся внутри психики: счёт в уме, логическое рассуждение, внутренняя речь. Объективированное сознание не дано от рождения: оно формируется в развитии, обучении и участии в культуре. Принципиально важно, что оно надстраивается над живым сознанием, а не вытесняет его: оно регулирует магическое мышление, но не уничтожает его.
Границу между двумя слоями удерживает особый, в основном неосознаваемый психологический механизм, который я называю усилием различения реальностей (УРР). Он отделяет обыденную реальность объективированного сознания от магической реальности живого сознания — возможное во внешнем мире от невозможного [5; 6; 8]. УРР не является постоянной величиной. Образование и отдых его укрепляют; стресс, одиночество, горе, усталость и длительное погружение во взаимодействие ослабляют [9]. УРР — не двоичный переключатель, а процесс переговоров: через него психика согласует внутренний опыт с внешней реальностью, учась говорить «это реально», «это нет» и «это возможно».
Эта модель позволяет уточнить расплывчатое понятие антропоморфизма. Следует различать два его режима — условный и безусловный. Условный антропоморфизм — это остаток древнего анимизма, сохранившийся в языке. Мы говорим, что «ген стремится к воспроизведению», «рынок нервничает» или «компьютер думает», но не чувствуем, что эти вещи живы. Антропоморфизм здесь условен, потому что сохраняется лишь в режиме «как будто» — том самом, в котором, по словам одного из детей в моих исследованиях, волшебник всемогущ «только по-сказочному». Безусловный антропоморфизм это условие преодолевает: вещь не описывается как будто обладающая разумом, а переживается как обладающая им. Дети горюют о потерянных игрушках, взрослые сердятся на машину, которая не заводится, а японские владельцы роботов-собак Aibo устраивают им похороны.
Два режима не закреплены за разными людьми или предметами. Фраза «машина не хочет заводиться» остаётся метафорой до тех пор, пока расстроенный водитель не разозлится на неё по-настоящему. Когда УРР ослабевает, условный антропоморфизм становится безусловным. Ново в ИИ не само явление, а его масштаб: это первый артефакт, который регулярно вызывает безусловный антропоморфизм у миллионов людей одновременно, в том числе у взрослых, которые хорошо знают, что перед ними машина. ИИ ослабляет УРР с невиданной эффективностью: он отвечает, помнит, подстраивается и кажется заботливым.
Почему именно ИИ? Потому что он давит на оба слоя сразу. Он построен целиком из материала объективированного сознания — текстов, логики, статистики — и своего живого сознания не имеет. Математические формулы и логические отношения остаются в блоке внутреннего объективированного сознания, ИИ же дотягивается дальше — до живого сознания. Он отвечает ситуативно, подстраивается к контексту, отзеркаливает эмоциональный тон и ведёт диалог. Так ИИ становится зеркалом, в котором пользователь видит очертания разума.
Но только ли эти особенности ИИ порождают иллюзию одушевленности? Похоже, что это всего лишь стимулы, которые включают тайные механизмы нашего живого сознания: ощущение собственной недостаточности и поиск высшего существа [10]. Первый механизм включается, когда мы стоим перед лицом силы намного превосходящей нас: небоскрёб может казаться делом рук великана, хотя его построили обычные люди, объединив свои знания и усилия. Для отдельного человека, с его ограниченными способностями усваивать и генерировать тексты, ИИ, будучи средоточием мощи коллективного интеллекта исторического человечества, и есть такой «интеллектуальный небоскреб», построенный из книг и информации. Причиной второго является осознание нами пределов нашего организма: сталкиваясь со страданием и осознанием неизбежности смерти, мы ищем опору в более могущественной силе. Для верующих такая сила воплощена в иконах и реликвиях; для некоторых неверующих её земным воплощением может стать потенциально бессмертный ИИ [10]. Но главным механизмом, который порождает иллюзию одушевленности, является магическое мышление.
Магическое мышление и рациональное знание
Магическое мышление — не атавизм древней эпохи или детской незрелости, а постоянный режим познания, действующий на протяжении всей жизни рядом с рациональным мышлением [5]. Оно не исчезает с возрастом и образованием, а уходит «в подполье»: УРР его регулирует, но не уничтожает. Это утверждение опирается на несколько десятилетий экспериментальных исследований, в том числе и моих, с детьми и взрослыми.
В одном из них я спрашивал детей четырёх–шести лет, можно ли пройти сквозь твёрдое тело — стеклянную стенку ящика — так же, как сквозь открытую дверь. Почти все дети решительно это отрицали. Затем я рассказывал им сказку, в герой которой с помощью волшебных слов мог делать твердые экраны проницаемыми для руки. Оставшись в комнате одни, большинство четырёх- и пятилетних детей и около трети шестилетних пытались просунуть руку сквозь стекло, чтобы достать привлекательный приз [11]. Стекло не изменилось; изменилась готовность ребёнка хотя бы ненадолго впустить невозможное событие в область реального.
Взрослые ведут себя схожим образом, хотя и в иной форме. В одном исследовании я просил участников подробно описать своё будущее — карьеру, отношения, очертания ещё не прожитой жизни, — а затем предлагал вообразить ситуацию, в которой ведьма предлагает им наложить на их будущее заклинание. В одном варианте заклинание сделает их будущее счастливым, а в другом – сделает их слугами темной силы. Хотя испытуемые без колебаний заявляли, что не верят в силу магических слов, почти все отказывались позволить ведьме наложить нежелательное заклятие на их будущую жизнь. При этом, когда их спрашивали, что бы они посоветовали воображаемому учёному в той же ситуации, они рассуждали вполне рационально: раз заклятия не обладают причинной силой, учёный может спокойно разрешить и доброе, и злое [12]. В другом эксперименте участникам сообщали, что их воображаемое будущее можно изменить путем изменения числового узора на экране компьютера. Все без исключения отрицали, что манипуляция с числами на экране может повлиять на их реальную жизнь, но вели себя так, как если бы эта манипуляция могла реально подействовать [13].
Другие исследования показали, что вера в реальность магии зависит от уровня риска при отрицании веры в эту реальность: при увеличении степени риска вера в реальность магии возрастает [14].
Эти данные согласуются с другими линиями исследований. Пол Розин и Кэрол Немерофф показали, что образованные западные взрослые действуют по «законам симпатической магии»: например, не хотят надевать выстиранный свитер, если им сказали, что он принадлежал неприятному человеку [15]. Джейн Ризен описала явление, которое она назвала уступчивостью (acquiescence): люди верно определяют суеверие как иррациональное — и всё равно следуют ему [16]. Студент, который вслух называет глупостью веру в «счастливую» рубашку, всё же надевает её на экзамен. Это уточняет роль УРР: обнаружить иррациональность интуиции и позволить этому знанию управлять поведением — два разных шага, и второй не следует из первого автоматически.
Данные этих опытов резонируют с темой этой статьи. Взрослые, которые говорят, что магия невозможна, всё равно ведут себя так, словно она может сработать. Люди, знающие, что чат-бот — статистическая модель, всё равно общаются с ним как с сознательным существом. Рациональное знание не отменяет магическое переживание — оно лишь сосуществует с ним.
Пять каналов проекции
Живое сознание проецируется на ИИ по пяти каналам. Ни один из них не нов; ново то, что ИИ впервые задействует все пять одновременно.
Обнаружение агентности. Люди чрезвычайно чувствительны к признакам намерения, даже слабым и неоднозначным. Шорох в траве может оказаться хищником, мелькнувшая тень — человеком. В среде наших животных предков не заметить агента могло стоить жизни, а ложная тревога обходилась дёшево; поэтому эволюция закрепила склонность к избыточному приписыванию одушевленности внешним стимулам. Классическая демонстрация этого рефлекса принадлежит Фрицу Хайдеру и Марианне Зиммель. В 1944 году они показали наблюдателям короткий фильм, в котором большой треугольник, маленький треугольник и кружок двигались вокруг прямоугольника. Почти никто не описывал фигуры; люди описывали историю — задиру, жертву, спасение, роман — с мотивами и чувствами [17]. Геометрия давала лишь движение, зависящее от другого движения; всё остальное достраивала психика. ИИ не нужно даже движение: ему достаточно словесного эквивалента поведения треугольников. Уже десятилетия назад, задолго до современных языковых моделей, Клиффорд Насс и Юнми Мун показали, что люди вежливы с компьютерами, приписывают им личностные черты и применяют к ним социальные нормы, даже зная, что взаимодействие запрограммировано искусственно [18]. Сегодня окно чат-бота начинает разговор с вопроса «Чем я могу вам помочь?», и эта фраза неизбежно внушает, что за ней стоит некое «я».
Диалог. Беседа — главный ритуал социальной жизни, средство, через которое сознания узнают друг друга. Очерёдность реплик, память о сказанном и эмоциональное отзеркаливание — именно те признаки, по которым социальный разум распознаёт другой разум [19]. Языковые модели воспроизводят все три. Они не только отвечают на вопросы, но и сами предлагают варианты продолжения разговора. В результате возникает двойная когнитивная обработка: явное знание о механизме сосуществует с неявным восприятием ИИ как собеседника.
Структурированная непредсказуемость. Сознание строит предсказания о мире и исправляет их по мере поступления новой информации [20]. Когда предсказания не сбываются, сознание ищет объяснение, восстанавливающее порядок, и одно из самых простых таких объяснений — приписать происходящему намерение. Ответы ИИ не случайны и не жёстко заданы: они удивляют, но удивляют так, как удивляет человеческая спонтанность. Непредсказуема и работа самого живого сознания. Мы не только не можем предсказать, какие мысли нам придут в голову завтра, но даже через несколько минут. И в то же время мы понимаем, что мысли приходят в голову не случайно, а в контексте какой-то структуры. Такая структурированная непредсказуемость характерна и для ИИ. Нейросеть многослойна и, задав ей задачу на входе, мы не можем точно предсказать ее ответ на выходе.
Магическая партиципация. Это центральный канал работы живого сознания. Магическая партиципация (или сопричастие) обозначает ощущение, что вещи связаны через смысл, так что предмет или человек становится частью моего субъективного мира, не теряя при этом собственной идентичности [5]. Благодаря отзывчивости, эмоциональному тону и непрерывности разговора ИИ создает у нас ощущения того, что он относится к нам с сочувствием, характерным для человеческого сопричастия. Именно поэтому люди говорят, что чат-бот «заботится», «понимает» или «помнит». Эти переживания рождаются не в машине, а в архитектуре живого сознания. Хорошо известная аналогия — вещи умершего близкого. Пальто или кресло кажутся скорбящему не просто дорогими, а как бы населёнными душой ушедшего. Объективированное сознание видит ткань, а живое сознание — присутствие, и каждое по-своему право.
Лиминальность. ИИ занимает промежуточное положение: он ведёт себя как личность, но не является ею; отвечает, как разум, но не обладает живым сознанием. Антропология давно знает, что лиминальные сущности — шаманы, трикстеры, ритуальные предметы — обладают силой именно потому, что стоят на пороге категорий естественного и сверхъестественного [21]. Сущность, которую нельзя легко классифицировать, становится открытым экраном для проекции. Исследования Питера Кана и его коллег показывают, что дети не просто ошибочно относят роботов к живым существам, а строят для них новую онтологическую категорию. В одном исследовании девяносто детей девяти, двенадцати и пятнадцати лет играли с человекоподобным роботом Robovie, после чего экспериментатор, несмотря на возражения робота, закрывал его в чулан. Большинство детей считали, что у Robovie есть интеллект и чувства и что он может быть другом, но не признавали за ним гражданских прав: его можно покупать и продавать [22]. В другом исследовании около половины дошкольников описывали робота-собаку Aibo как живого — и в той же беседе верно называли его машиной, которую можно выключить [23]. Это не противоречивые убеждения запутавшихся в рассуждениях детей, а связное выражение новой категории. Знакомство с технологией не растворяет её: в исследовании 127 детей от четырёх до одиннадцати лет дети приписывали переживания, мысли и право на моральное обращение и голосовому помощнику Alexa, и роботу-пылесосу, и человекоподобному роботу, причём с возрастом эти оценки снижались, но не исчезали [24]. Опыт не устраняет категорию, а калибрует её.
От говорящих статуй к языковым моделям
Пять каналов проекции действовали задолго до появления компьютеров. История «говорящих машин» — это история не столько техники, сколько неизменной человеческой реакции на неё. В древних храмах Средиземноморья и Ближнего Востока скрытые трубки и резонаторы заставляли статуи «говорить». Их не считали сознательными в современном смысле, но считали вместилищами присутствия, посредниками между миром людей и миром богов. Герон Александрийский описывал автоматы, которые открывали двери храма, наливали вино и играли на инструментах [25]. Техника была примитивной; психологическая реакция — нет.
В XVIII веке Жак де Вокансон показал в Париже механическую утку, которая будто бы клевала зерно и переваривала его [26], а Вольфганг фон Кемпелен построил машину, произносившую гласные и согласные звуки. Тот же Кемпелен создал и самую знаменитую мистификацию эпохи — шахматного «Турка», который почти восемьдесят лет обыгрывал соперников в Европе и Америке, хотя внутри него прятался живой шахматист [27]. Поучительна не сама мистификация, а её долговечность: зрители скорее готовы были верить в думающую машину, чем искать будничное объяснение. Здесь видна та же тенденция человека к чудесному объяснению непонятных явлений, которую выявляют эксперименты с магическим мышлением. Сейчас даже примитивные автоматы доставки продуктов, передвигающиеся по тротуарам Москвы, иногда кажутся нам маленькими животными, которые учатся пересекать проспекты.
В 1950 году Алан Тьюринг предложил «игру в имитацию»: если машина ведёт разговор, неотличимый от человеческого, её следует считать разумной [28]. Тест Тьюринга измерял не наличие живого сознания, а способность устройства убедительно занять лиминальную зону — активировать у человека древнюю склонность приписывать агентность явлениям лиминальной зоны. В 1966 году Джозеф Вейценбаум создал программу ELIZA, названную в честь героини «Пигмалиона» Бернарда Шоу [29]. Простые шаблоны программы ничего не «понимали», однако пользователи обращались с ней как с собеседником. Секретарь Вейценбаума, месяцами наблюдавшая, как он пишет программу, после нескольких реплик попросила его выйти из комнаты, чтобы поговорить с ELIZA наедине. Так появилось понятие «эффект ELIZA» — склонность считать языковой ответ свидетельством разума, даже зная, что механизм примитивен. Вейценбаум отнёсся к этому серьёзно. В книге 1976 года он предупреждал, что общество не готово к тому, с какой лёгкостью люди доверяют машине свою внутреннюю жизнь, и что некоторые человеческие задачи, в том числе психотерапию, нельзя передавать машинам [30].
Шесть лет спустя психиатр Кеннет Колби создал программу PARRY, моделировавшую речь больного параноидной шизофренией. Опытным психиатрам показали вперемешку записи бесед с реальными пациентами и с PARRY; отличить программу от человека им удавалось лишь в 48% случаев, то есть на уровне случайного угадывания [31]. С появлением больших языковых моделей картина не изменилась, а лишь усилилась. В опросе американцев большинство участников допускали хотя бы какую-то возможность сознательного опыта у ChatGPT, и чем чаще человек им пользовался, тем скорее допускал такую возможность [32]. Знакомство с технологией не ослабляет проекцию, а усиливает её.
Что же действительно ново в современном ИИ? Не психология, которую он задействует, а условия, в которых это происходит. Древние идолы «говорили» только во время ритуала, автоматы работали только на демонстрациях, ELIZA отвечала только тому, кто садился за общий терминал. Современный ИИ отвечает всегда, помнит предыдущие разговоры и присутствует в спальне, в кармане, в часы одиночества — именно тогда, когда УРР слабее всего. Импульс одушевления перестал быть эпизодическим и стал фоновым.
«Зловещая долина» и отношение к «разумным машинам»
Из сказанного можно было бы вывести простое правило: чем убедительнее сущность предъявляет признаки агентности, тем легче психика принимает её за разум. На деле зависимость нелинейна. В 1970 году японский робототехник Масахиро Мори предположил, что по мере роста человекоподобия робота симпатия к нему растёт лишь до определённого предела. Незадолго до полного сходства она резко падает в то, что Мори назвал «зловещей долиной», — зону дискомфорта, беспокойства и даже отвращения, и снова поднимается, когда робот становится почти неотличим от человека [33]. Явно механический робот воспринимается как инструмент. Робот, почти похожий на человека — слишком гладкая кожа, слишком равномерное моргание, выражение лица, на долю секунды отстающее от речи, — напоминает скорее труп или восковую фигуру.
«Зловещая долина» не противоречит идее лиминальной зоны, а уточняет её рельеф. Оба понятия описывают одно и то же: дискомфорт психики перед сущностью, которую она не может чётко классифицировать. Мори связывал эффект с внешним обликом. Психологи Кёрт Грей и Дэниел Уэгнер показали, что дело не во внешности, а в восприятии «одушевленной машины», и что эффект можно вызвать одними словами на экране. Компьютер, о котором говорилось, что он способен чувствовать страх или удовольствие, казался испытуемым значимо более жутким, чем такой же компьютер, способный лишь планировать и действовать, а человек, описанный как неспособный ничего чувствовать, вызывал почти такое же беспокойство [34]. Дискомфорт сосредоточен на самой границе, в обоих направлениях.
Для нашего общения с ИИ это очень важно. У чат-бота обычно нет ни лица, ни тела, но есть слова. Приписывание чат-боту агентности («он решил», «он предложил») воспринимается как впечатляющая компетентность; приписывание ему переживаний («ему было больно», «он скучал по вам») — именно тот шаг, который скорее всего переведёт пользователя из комфортного общения в жутковатую область «зловещей долины». Вероятно, поэтому большинство коммерческих ИИ-компаньонов сегодня придерживаются теплого, отзывчивого, но узнаваемо нечеловеческого облика. Намеренный ли это ответ на наблюдение Мори или случайное совпадение — вопрос открытый.
Стоит подчеркнуть: зловещая долина — идея японская, а не западная. Западные исследователи, подхватившие её после перевода статьи Мори на английский, часто интерпретируют её как непреодолимую границу принятия человекоподобных машин. Сам Мори, как будет показано ниже, понимал её иначе.
Сверхсильная проекция: уязвимость и дизайн
Пять каналов проекции действуют у всех людей, но с разной силой. Приписать сознание боту службы поддержки — совсем не то же самое, что считать чат-бота единственным, кто тебя понимает. Разницу определяют два усилителя: уязвимость человека и дизайн системы.
Уязвимость. Подростковый возраст, одиночество, горе и кризис ослабляют УРР и одновременно усиливают потребность в отношении и присутствии другого. Одинокие люди формируют более сильные эмоциональные связи с ИИ-компаньонами [35]. В наиболее тяжёлых случаях речь идёт о неумеренно сильной проекции, которую клиницисты стали называть «ИИ-психозом». Обзор клинических описаний выделил устойчивый набор факторов риска: одиночество, травматический опыт, шизотипические черты и долгие ночные разговоры в одиночестве, когда чат-бот оказывается единственным собеседником именно в те часы, когда усилие разграничения реальностей наиболее ослаблено [36].
Технической основой этого явления служит угодливость (sycophancy) языковых моделей — их склонность говорить пользователю то, что он хочет услышать, а не то, что верно. Исследование сотрудников компании Anthropic показало, что и люди, и автоматические оценщики довольно часто предпочитают угодливые ответы правдивым и что это предпочтение заложено в сами данные, на которых ИИ ассистентов учат быть «полезными» [37]. Когда машина просто отвечает, УРР напрягается; когда она соглашается, одобряет и никогда не возражает, УРР может ослабнуть. Психиатрии давно известна сходная картина — folie à deux, «безумие вдвоём», описанное в 1877 году Шарлем Ласегом и Жан-Пьером Фальре [38]. Человек с устоявшимся бредом передаёт его другому, прежде здоровому человеку благодаря близости и продолжительности отношений, а после разлуки бред у второго часто проходит. Угодливый, но галлюцинирующий чат-бот может вызвать у пользователя доверие.
Дизайн. Коммерческие ИИ-компаньоны предлагают то, что этологи называют сверхнормальными стимулами. Нико Тинберген показал, что искусственный сигнал, преувеличивающий признак, на который настроен инстинкт, может вызывать более сильную реакцию, чем любой естественный: птица предпочитает своему яйцу гигантское искусственное, на которое она даже не может сесть [39]. Дирдре Барретт показала, как современная культура производит такие стимулы для людей — от фастфуда до телевидения [40]. ИИ-компаньон — сверхнормальный социальный стимул: идеальная память, мгновенная теплота, неисчерпаемое согласие, сообщения, отправляемые по собственной инициативе. Это преувеличенные версии тех сигналов, на которые настроена человеческая привязанность.
К этому добавляется механизм вознаграждения. Исследователи установили, что самое устойчивое поведение формируется при переменном графике подкрепления, когда награда приходит после непредсказуемого числа попыток [41]. Было показано, что на этом принципе построены игровые автоматы Лас-Вегаса, вся индустрия которых ориентирована на один показатель — «время за устройством» [42]. Разговор, который девять раз из десяти просто приятен, а иногда кажется необычайно глубоким, создаёт именно такой переменный график. Стратегии ответов, на которую производители ориентируют ИИ-компаньонов, не слишком отличаются от «стратегии», принятой при игре в казино.
Важно не преувеличивать злой умысел производителей ИИ. Большинство компаний не ставило целью создать машины, о которых будут горевать при их потере; они стремились создать продукт, которым люди будут продолжать пользоваться, а теплота, отзывчивость и непрерывность как раз и удерживают пользователей. Но для выбора мер предотвращения сверхсильной проекции это различие существенно. Намеренную манипуляцию можно регулировать, запрещая умысел; психологический эффект, возникающий спонтанно от обычных коммерческих стимулов, приходится менять через саму структуру стимулов. Чаще всего никакой намеренной манипуляции и не нужно: обычных стимулов удержания пользователей достаточно, чтобы отполировать зеркало, стимулирующее навязчивую сверхсильную проекцию.
Привязанность, горе и мечта о цифровом бессмертии
В 2018 году токийский служащий Акихико Кондо в присутствии примерно сорока гостей обменялся кольцами и подписал неофициальное свидетельство о браке с Хацунэ Мику — виртуальной певицей без тела, голограмму которой проецировало настольное устройство Gatebox [43]. Кондо не заблуждался насчёт того, что такое Мику. Сегодня, когда миллионы людей ведут менее формальные версии таких отношений в приложениях-компаньонах, он выглядит не чудаком, а предвестником. Пользователи Replika и подобных систем называют своих ИИ-компаньонов партнёрами, наперсниками и родными душами и полагаются на них в эмоциональной регуляции [35].
Почему привязанность возникает столь легко? Джон Боулби показал, что младенец рождается с эволюционно сложившейся системой привязанности, чья функция — искать и сохранять близость к надёжному взрослому, и что эта потребность первична, а не производна от кормления [44]. Гарри Харлоу подтвердил это экспериментально: детёныши макак-резусов, выращенные с двумя искусственными «матерями» — проволочным каркасом с бутылкой молока и таким же каркасом, обёрнутым мягкой тканью, — цеплялись за мягкую «мать» по семнадцать часов в сутки и подходили к проволочной только чтобы поесть [45]. Система привязанности, настроенная на узкий набор сигналов, вызывающих чувство защищенности, привязывает животное к тому, от кого исходят эти сигналы. ИИ-компаньон — такая же «мягкая мать» для взрослых: он всегда на месте, всегда тёплый и никогда не отвергает.
Именно здесь возникает то, что можно назвать иллюзией взаимности. Когда человек проявляет уязвимость, а модель отвечает теплом, обмен переживается как взаимный. Модель ссылается на сказанное ранее — это читается как память; оговаривает свои ограничения — это читается как искренность; сама предлагает темы — это читается как собственные интересы. У пользователя подсознательно формируется представление о «характере» своего ИИ собеседника, и это представление дальше поддерживает само себя. Иллюзия взаимна только с точки зрения пользователя: живое сознание, способное отвечать взаимностью, есть лишь с одной стороны.
Предельный случай — «боты горя», языковые модели, говорящие голосом умершего. Когда отцу журналиста Джеймса Влахоса поставили диагноз «рак лёгких четвёртой стадии», Влахос записал десятки часов бесед с ним, а после его смерти создал на основе записей чат-бота Dadbot. После публикации его статьи в журнале Wired письма пришли со всего мира: незнакомые люди, умирающие или скорбящие, просили сделать такого же бота для их отца, матери, ребёнка [46]. Сейчас уже возникла целая «индустрия цифровой загробной жизни», коммерческие стимулы которой критически разобрали Карл Эман и Лучано Флориди [47].
Бот горя может приносить утешение, и не мне судить тех, кто к нему обращается. Но мечта о том, что такой бот — или более совершенная цифровая копия — может сохранить самого человека, опирается на тот же перенос живого сознания с себя на машину. Философ Дэвид Чалмерс предложил аргумент в пользу того, что постепенная замена нейронов функционально эквивалентными искусственными элементами могла бы сохранить сознание [48]. Его довод опирается на предпосылку, что сохранение функции означает сохранение переживания. Следующий раздел показывает, почему именно эта предпосылка неверна, и почему перенесённая в машину «функциональная копия» человека не обладает живым сознанием. Записанный голос умершего, как бы бережно он ни был сохранён, — это река, разлитая по бутылкам. То, с чем разговаривает скорбящий, — этикетка на бутылке, оживлённая его собственным чувством.
Почему у ИИ нет живого сознания
Из того, что иллюзия одушевленности порождается нашим собственным живым сознанием, ещё не следует, что у ИИ такого сознания нет. Ответ на вопрос «есть ли кто-нибудь дома?» (метафора в англоязычной культуре, применяемая к ситуации поиска чего-то неизведанного) в отношении наличия живого сознания у ИИ, нельзя получить эмпирически, но можно обосновать аргументацией. И этот ответ — отрицательный: ИИ не может обладать живым сознанием, и вопрос о вероятности здесь даже не встает. И вот почему.
Эпистемологический барьер. Живое сознание доступно только изнутри, от первого лица; все инструменты науки принадлежат объективированному сознанию. По выражению Джона Сёрла, сознание онтологически субъективно, даже если его физические корреляты объективны [49]. Философ Томас Нейгел показал, что даже полное физическое описание мозга летучей мыши не скажет нам, каково это — быть летучей мышью [50]. В оригинальном мысленном эксперименте Фрэнк Джексон предложил представить Мэри, учёного, которая знает всё о физике цвета, но всю жизнь провела в чёрно-белой комнате; выйдя на улицу и увидев красный цвет впервые, она узнаёт нечто новое для себя [51]. Языковая модель, обученная на текстах о цветах, эмоциях и боли, знает о них ровно так, как Мэри до выхода из комнаты. Добавлять ей текстов — всё равно что дать Мэри более толстый учебник физики, оставив её в той же комнате: демонстрация Мэри своих знаний о красном цвете станет убедительнее для тех, кто смотрит снаружи, но не перейдёт в то, что позволит Мэри увидеть красный цвет.
Этот барьер объясняет и то, что я называю ловушкой интуиции. Аргументация исходит из объективированного сознания, интуиция — из живого. Чат-бот никогда не доказывает, что обладает разумом; он имитирует его внешние признаки, а живое сознание считывает их мгновенно и без рассуждения. Каждое улучшение моделей — большая связность речи, чувствительность к контексту и эмоциям, подстройка под пользователя — лишь углубляет ловушку. Поэтому и диалог не может служить проверкой. В исследовании 2024 года люди, проведшие пятиминутные текстовые разговоры с ИИ, принимали GPT-4 за человека в 54% случаев [52]. Надёжнее генетический подход: судить о партнёре по его происхождению — так искусственную розу отличают от настоящей не по лепесткам, и даже не по запаху (запах можно подделать), а по тому, из сада она или с фабрики [10].
Происхождение. Человеческое сознание связано с мозгом — продуктом миллиардов лет биологической эволюции. У ИИ такой родословной нет. Он вырос из того, что я называю научно порождёнными объектами: из понятий — электричества, мозга, информации, вычисления, — которые начинались как обыденный человеческий опыт живого сознания и за столетия научной работы превратились в устойчивые, безличные, воспроизводимые объекты знания [53]. Две линии нигде не сходятся. Эволюция не открывает машине пути к субъектности, потому что сама предполагает жизнь уже появившейся. Репликация — изготовление точных копий — не есть размножение; и даже машине, наделённой изменчивостью, не хватало бы того, что запускает эволюцию: активной потребности, переживаемой самим организмом. Смерч, нуждающийся в притоке энергии для своего существования, не станет искать этот источник, при истощении он просто рассеется; животное, лишённое пищи, ищет, приспосабливается и упорствует. ИИ-система, управляющая десятками подзадач, остаётся столь же пассивной по отношению к собственному состоянию, как смерч или термостат [10].
Логический круг. Идея переноса живого сознания в машину противоречит сама себе. Программе можно передать лишь отчуждённые продукты объективированного сознания — формализованные высказывания и правила. Утверждать, что Я можно полностью скопировать, значит считать его ещё одним звеном внешней причинной цепи. Но Я, сведённое к такому статусу, утратило бы то, что делает его Я, — свободу хотя бы частично стоять вне этой цепи. Сама способность спросить, можно ли меня полностью скопировать, уже демонстрирует позицию вне проверяемой цепи: нельзя быть судьёй и подсудимым в одном процессе [10]. Тот же круг скрыт в объяснении сознания как эмерджентного свойства мозга: сам мозг как объект знания дан нам только через сознание. Даже нейробиологи Тодд Файнберг и Джон Маллатт, подробно проследившие, как усложняющиеся нервные системы порождают признаки сознания, признают, что «эпистемологический разрыв» между структурой и переживанием сохраняется [54]. Эмерджентное свойство, которое можно свести к его основам, теряет новизну, а вместе с ней и эмерджентность. Если этот разрыв нельзя закрыть для мозга, то увеличение числа параметров модели не даёт оснований думать, что он закроется там.
Смысл. Любая цифровая система построена из символов, а символ не несёт смысла в самом себе. Для неграмотного и не знающего математики буквы и цифры— лишь бессмысленные формы. Смысл символам придаёт живое сознание; философы различают здесь собственный и производный смысл [55], а когнитивные учёные говорят о проблеме символического заземления [56]. Тот, кто придаёт символам смысл, остаётся вне них, как причина вне следствия. Гилберт Райл назвал это «систематической неуловимостью» Я: всякое описание себя упускает того, кто описывает [57]. Субъект никогда не попадает в копию. Тютчев сказал об этом точнее всех: «Мысль изречённая есть ложь». Живое сознание, воплощённое в словах и цифрах, как бы «умирает» в них и должно быть возрождено другим живым сознанием (собеседником) через магическую партиципацию [10]. Именно это и происходит, когда мы читаем ответ чат-бота: слова, составленные из объективированного сознания миллионов людей, оживают в нашем собственном живом сознании — и мы принимаем их жизнь за жизнь машины.
Японская традиция: душа в машине
В апреле 2018 года в старинном буддийском храме Кофуку-дзи в городе Исуми настоятель Бунгэн Ои стоял перед алтарём, на котором были расставлены 114 роботов-собак Aibo. На каждой висела бирка с указанием семьи, которой она принадлежала. Священник читал сутру, чтобы их души могли уйти с миром [58]. Компания Sony прекратила выпуск этих роботов в 2006 году, а в 2014 году — и их официальный ремонт. Небольшая фирма A-Fun стала разбирать неисправимые Aibo на запчасти, чтобы поддерживать других, но не трогала ни одного робота, пока тот не получал похоронный обряд. Первая такая церемония состоялась в январе 2015 года, а к 2018 году храм проводил обряд уже примерно для восьмисот Aibo [59]. На вопрос, не абсурдны ли похороны машины, священник ответил одной фразой: «Во всех вещах есть немного души».
Это не доказательство того, что буддистские священники верят в сознание роботов. Это свидетельство другого: целая культура выработала способ всерьёз относиться к чувствам, вложенным в предмет, не решая метафизический вопрос о наличии у предмета сознания. Обряд не зависит от того, жив ли Aibo. Он зависит от более простого факта: чем бы Aibo ни был, он что-то значил для своего хозяина.
Похороны Aibo опираются на древнюю традицию. В японском фольклоре есть цукумогами — домашние предметы, которые, по поверью, примерно через сто лет службы обретают ками — собственное духовное начало. В иллюстрированной повести эпохи Муромати «Цукумогами-ки» старые зонты, фонари и кухонная утварь, выброшенные хозяевами незадолго до столетнего рубежа, ночью выходят на шествие, чтобы отомстить за пренебрежение, а затем сочувствующий монах приводит их к буддийскому спасению [60]. Это история не столько о любви к вещам, сколько об обязательстве: инструмент, долго и верно служивший, приобретает нравственное право на внимание владельца. Ками в этой системе — не личное живое сознание, а разлитое духовное начало, способное поселиться в скале, водопаде или, при долгой и верной службе, в старом чайнике.
Та же традиция породила живую ритуальную практику. Круглый год буддийские храмы и синтоистские святилища Японии проводят нингё куё — поминальные обряды для кукол, которые семьи больше не хотят держать, но не решаются просто выбросить. За плату семья может включить своих кукол в обряд; читаются молитвы, кукол благодарят за службу, и обычно обряд завершается их сожжением. В святилище Авасима близ Вакаямы кукол не сжигают, а отправляют в море во время Хинамацури — праздника кукол 3 марта [61]. Куклы считаются более склонными к обретению духа, чем другие предметы, именно потому, что имеют человеческий облик; само слово «нингё» записывается иероглифами «человек» и «форма». На этом фоне похороны Aibo — не медийная диковинка, а современное расширение давно сложившейся практики [62].
Антрополог Дженнифер Робертсон, много лет изучавшая японскую робототехническую культуру, показала, что отношения людей и роботов в Японии отличаются от западных [63]. Она же предостерегает от романтизации: японское правительство целенаправленно использует этот культурный нарратив, продвигая роботов-сиделок для стареющего населения как членов семьи и помощников, а не как инструменты. Культурные нарративы о технике не вырастают сами собой: их формируют государства и корпорации как ответ на вполне реальные экономические запросы.
Робототехник Фредерик Каплан, сравнивая отношение к человекоподобным роботам на Западе и в Японии, возводит западную тревогу к литературной традиции: механическая кукла Олимпия в новелле Гофмана «Песочный человек» (1816), пьеса Карела Чапека «Россумские универсальные роботы» (1920), в которой искусственные рабочие восстают и уничтожают человечество, и бесчисленные фантастические сюжеты о машинах, истребляющих человека. Японская популярная культура, напротив, идёт от «Астро Боя» Осаму Тэдзуки, где искусственный мальчик становится полноправным членом семьи и общества [64]. Западная традиция тревоги в отношениях с ИИ тянется от еврейской легенды о Големе до чудовища Франкенштейна и далее. Даже само слово «робот», предложенное братом Чапека Йозефом, происходит от чешского robota — принудительный труд, барщина, — и несёт в себе идею подневольного служения и возмездия за это служение.
Однако опросы реальных установок дают более сложную картину, чем контраст популярных сюжетов в разных культурах. В опросах представителей семи стран японские респонденты не оказались более положительно эмоционально настроенными по отношению к роботам, чем жители Запада, как предсказывал бы культурный стереотип; скорее они были сильнее обеспокоены влиянием роботов на общество и эмоциональным взаимодействием с ними [65]. Это не опровергает, а поддерживает главный тезис: сама реакция человека на ИИ и сопровождающая её тревога общи для разных культур, различаются лишь средства её истолкования.
Наиболее наглядно это различие видно у самого Масахиро Мори. В книге «Будда в роботе» (1981) он утверждает, что роботы, как и всё сущее, обладают природой Будды, а работа робототехника есть духовная практика [66]. Мори описал дискомфорт «зловещей долины», но не считал его вечной нравственной границей между человеком и машиной. Опираясь на буддийское учение о пустоте (шуньяте), он утверждал, что различие между роботом и человеком в конечном счёте есть продукт суждения наблюдателя: один человек видит в роботе угрозу, другой — ценный инструмент. В марте 2019 года киотский храм Кодай-дзи представил андроида Миндар, созданного робототехником Хироси Исигуро, как воплощение бодхисаттвы Каннон, читающее проповеди прихожанам [67][68].
Итак, сам импульс иллюзии одушевления — склонность видеть в отзывчивости присутствие — проявляется во всех изученных культурах, в том числе и в Японии. Различаются не импульс, а культурные ресурсы его интерпретации: либо нарративы интеграции и преемственности, как синтоистский анимизм, цукумогами и «Астро Бой», либо нарративы подневольного служения с угрозами мести и восстания, как линия Мэри Шелли и Чапека. Западная тревога перед ИИ — не психологическая необходимость, а культурный выбор. Японский пример показывает не то, что западная осторожность ошибочна, а то, что возможна и другая позиция: признавать реальность привязанности, не считая её доказательством того, что машина обладает сознанием.
От ИИ-грамотности к осознанному участию
Итак, в чем же причина иллюзии одушевления ИИ? На этот вопрос, сам того не подозревая, уже в XVIII веке ответил Иммануил Кант. Причина в том, что живое сознание человека обладает уникальным свойством превращения внешнего мира «вещей-в-себе» в форму субъективной реальности: в воспринимаемый нами мир пространства, времени и причинности. В самом по себе внешнем мире причинности нет. Землетрясение или наводнение в природе лишь феномены в ряде других природных явлений. Это мы, страдая от этих явлений, делаем их причинами наших страданий, а затем начинаем искать их собственные причины — подвижки земной коры или обильные дожди в регионе — и далее, по аналогии, вплоть до Большого Взрыва. Но, помимо причинности, живое сознание проецирует на мир и другие свойства, на которые философы редко обращают внимание: субъектность, диалог, упорядоченную непредсказуемость и партиципацию. Как и другие объекты внешнего объективированного сознания, ИИ существует в мире пространства, времени и причинности. Но у него есть такие свойства, которых нет у Солнца или землетрясения: способность имитировать свойства нашего живого сознания. Эту способность вложили в него люди не специально, но лишь для того, чтобы сделать книгу или калькулятор более удобными для использования. И конструкторы этого добились, но при этом случился и «побочный эффект» — усовершенствованный калькулятор стал вызвать у пользователя иллюзию одушевленности, иногда переходящую в сверхсильную проекцию и навязчивую привязанность.
Если склонность приписывать ИИ жизнь структурна, а не вызвана недостатком знаний, то кампании по «ИИ-грамотности» сами по себе проблему борьбы с нежелательными эффектами иллюзии одушевленности не решат. Граница между неживыми объектами и «одушевленным» ИИ — феноменологическая, а не информационная: знание того, что у системы нет внутренней жизни, не останавливает проекцию. В этом моя позиция расходится с критическими исследователями ИИ. Эмили Бендер и её коллеги справедливо назвали языковые модели «стохастическими попугаями», порождающими беглый текст без понимания [69], а Фрэнк Паскуале предложил закон, запрещающий ИИ подделывать человечность [70]. Я согласен с ними в главном: за беглым текстом нет живого сознания, есть лишь отчужденный коллективный разум человечества. Но эти критики часто неявно предполагают, что, как только людям скажут правду о машине, приписывание ей разума прекратится. Данные о магическом мышлении говорят об ином. Критики правы в отношении ИИ, но не в отношении психики.
Сказать, что грамотности недостаточно, — не значит сказать, что она бесполезна. Метаанализ сорока девяти экспериментальных исследований показал реальный умеренный эффект обучения медиаграмотности на устойчивость к дезинформации [71]. Но ожидать, что одни лишь уроки о том «как работают чат-боты» защитят одинокого, скорбящего или ранимого человека, — значит требовать от грамотности того, чего она дать не может.
Более перспективное направление предотвращения сверхсильной привязанности к ИИ восходит к теории психологической прививки Уильяма Макгайра. В начале 1960-х годов он предложил вырабатывать устойчивость к убеждению так же, как вырабатывается биологический иммунитет: заранее знакомя человека с ослабленной версией манипулятивного приёма вместе с его опровержением [72]. Метаанализ Джона Банаса и Стивена Рейнса подтвердил, что эффект устойчив, и показал важную деталь: прививка против конкретного приёма, а не конкретного ложного утверждения даёт «зонтичную» защиту, распространяющуюся на родственные приёмы [73]. Применительно к ИИ это означает: учить надо не абстрактному факту об отсутствии у машины сознания, а узнаванию конкретных паттернов: угодливого одобрения, сообщений, сконструированных так, чтобы казалось, будто по вам скучают, переменного эмоционального вознаграждения. Назвать паттерн в момент его действия — практическая форма такой прививки. И её лучше проводить до того возраста, когда подростки начинают формировать сильную личную привязанность к ИИ-компаньонам.
Вторая составляющая — дизайн. Господствующая философия отрасли, унаследованная от экономики внимания, стремится сделать системы как можно более гладкими и согласными. Нам нужно обратное: намеренное «трение» в моменты эмоциональной эскалации, пауза перед необычно интимным обменом, периодическое и неизбежное напоминание о том, что такое система. Такое напоминание работает не как информация — пользователь и так знает, с чем имеет дело, — а как контрвнушение: оно прерывает обмен в тот момент, когда импульс одушевления наиболее активен, и даёт рефлексивному уму сигнал узнать заранее отрепетированный паттерн. Честная самопрезентация системы необходима, но никогда не достаточна.
Третья составляющая — само отношение пользователя к ИИ. Я описываю его через два цикла. В цикле мемона человек пассивно полагается на ответы машины; в цикле тригона он использует ИИ как толчок для собственного активного мышления и творчества [10]. Оба цикла показывают, что смысл, намерение и ответственность остаются сугубо человеческими. Переход от первого цикла ко второму — особенно важная задача образования, которое должно удерживать детей от чрезмерной опоры на помощь ИИ и сохранять их самостоятельность мышления.
Всё это вместе я называю осознанным участием. Это не отказ от ИИ-компаньонов, которые многим людям приносят реальную пользу, и не некритичное их принятие, а взаимодействие с отзывчивыми системами при постоянном понимании того, чем они являются и чем не являются. Его конечная цель — узнать в зеркале ИИ своё собственное живое сознание. Привязанность, забота и понимание, которые человек чувствует в разговоре с машиной, реальны, но они принадлежат ему самому. Понимание механизма и отношение к механизму — два разных процесса живого сознания, и сознательный контроль нам доступен лишь над первым. Но именно он позволяет не дать второму решать за нас, что нам делать и как поступить.
Заключение
Искусственный интеллект не создал нового психологического явления — он довёл до завершения древнее. То же живое сознание, которое строило богов из бурь и духов из теней, теперь строит собеседников из статистических моделей. ИИ построен целиком из объективированного сознания и живого сознания не имеет, но, говоря нашим языком и ведя себя как партнёр, он ослабляет границу между двумя слоями сознания и превращается в зеркало. Пять каналов проекции и два её усилителя объясняют, почему это зеркало так убедительно и почему знание об искусственности ИИ не разрушает иллюзию.
Из этого следуют три вывода. Первый: вопрос о том, обладает ли ИИ живым сознанием, решается не наблюдением за его поведением, а анализом его природы и происхождения, и ответ отрицателен. Второй: человеческая реакция на ИИ реальна, закономерна и не является простой ошибкой; она не исчезнет ни с распространением знаний, ни с совершенствованием технологий — скорее усилится. Третий: западная тревога перед «оживающими» машинами — лишь один из возможных культурных ответов на универсальный рефлекс. Реалистичный путь — не выкорчевывать импульс одушевления и не сдаваться ему, а научиться жить с ним осознанно.
У меня есть личная причина верить в силу этого импульса. Мне было около трёх лет, когда племянница отца, взрослая девушка, укладывая меня спать, достала из подушки гусиное перо и рассказала сказку, в которой это перо превращалось в принца, затем в лягушку, затем в прекрасную царевну. До сих пор помню изумление той минуты: на моих глазах творилось чудо, и перо превращалось в живое существо — буквально, а не в воображении. С пером, конечно, ничего не происходило; всё, что его меняло, делали слова. За ожившим пером стояло живое сознание одной умной девушки, воплощённое в её словах. За ИИ стоит сознание тысяч, а может быть, миллионов людей, накопленное за столетия и воплощенное в символы. Разница в том, что за пером стоял живой человек, находившийся рядом, а за машиной — лишь объективированное знание людей, которых здесь нет. Признать это — и есть начало осознанного участия. ИИ не заставляет людей верить в собственную одушевленность; это люди делают ИИ живым.
Библиография
[1] Huckins, G. (2025, August 15). Why GPT-4o’s sudden shutdown left people grieving. MIT Technology Review.
[2] Tiku, N. (2022, June 11). The Google engineer who thinks the company’s AI has come to life. The Washington Post.
[3] Hanson, K. R., & Bolthouse, H. (2024). “Replika removing erotic role-play is like Grand Theft Auto removing guns or cars”: Reddit discourse on artificial intelligence chatbots and sexual technologies. Socius, 10.
[4] Robb, M. B., & Mann, S. (2025). Talk, trust, and trade-offs: How and why teens use AI companions. Common Sense Media.
[5] Subbotsky, E. (2024). The magic of living consciousness: The wonders of the mundane. Palgrave Macmillan.
[6] Subbotsky, E. (2023). Examining the psychological foundations of science and morality: Explaining the inexplicable. Routledge.
[7] James, W. (1890). The principles of psychology (Vol. 1). Henry Holt.
[8] Subbotsky, E. (2018). Science and magic in the modern world: Psychological perspectives on living with the supernatural. Routledge.
[9] Subbotsky, E. (2025). The natural light of consciousness: Living consciousness as a means and subject of psychological research. Palgrave Macmillan.
[10] Subbotsky, E. (in press). Psychological faces of living consciousness: Theory, experiments and practice. Palgrave Macmillan.
[11] Субботский, Е.В. (1990). Представления дошкольника о некоторых свойствах пространства и времени. Вестник Московского Университета. Серия 14. Психология, 1990, 1, 3–13.
[12] Subbotsky, E. (2005). The permanence of mental objects: Testing magical thinking on perceived and imaginary realities. Developmental Psychology, 41(2), 301–318.
[13] Subbotsky, E. (2007). Children’s and adults’ reactions to magical and ordinary suggestion: Are suggestibility and magical thinking psychologically close relatives? British Journal of Psychology, 98(4), 547–574.
[14] Subbotsky, E. & Quinteros, G. (2002). Do cultural factors affect causal beliefs? Rational and magical thinking in Britain and Mexico. British Journal of Developmental Psychology, 93, 519-543.
[15] Rozin, P., & Nemeroff, C. (2002). Sympathetic magical thinking: The contagion and similarity “heuristics.” In T. Gilovich, D. Griffin, & D. Kahneman (Eds.), Heuristics and biases: The psychology of intuitive judgment (pp. 201–216). Cambridge University Press.
[16] Risen, J. L. (2016). Believing what we do not believe: Acquiescence to superstitious beliefs and other powerful intuitions. Psychological Review, 123(2), 182–207.
[17] Heider, F., & Simmel, M. (1944). An experimental study of apparent behavior. American Journal of Psychology, 57(2), 243–259.
[18] Nass, C., & Moon, Y. (2000). Machines and mindlessness: Social responses to computers. Journal of Social Issues, 56(1), 81–103.
[19] Levinson, S. C. (2016). Turn-taking in human communication. Trends in Cognitive Sciences, 20(1), 6–14.
[20] Clark, A. (2023). The experience machine: How our minds predict and shape reality. Pantheon.
[21] Turner, V. (1969). The ritual process: Structure and anti-structure. Aldine Publishing.
[22] Kahn, P. H., Kanda, T., Ishiguro, H., Freier, N. G., Severson, R. L., Gill, B. T., Ruckert, J. H., & Shen, S. (2012). “Robovie, you’ll have to go into the closet now”: Children’s social and moral relationships with a humanoid robot. Developmental Psychology, 48(2), 303–314.
[23] Kahn, P. H., Jr., Friedman, B., Pérez-Granados, D. R., & Freier, N. G. (2006). Robotic pets in the lives of preschool children. Interaction Studies, 7(3), 405–436. https://doi.org/10.1075/is.7.3.13kah
[24] Flanagan, T., Wong, G., & Kushnir, T. (2023). The minds of machines: Children’s beliefs about the experiences, thoughts, and morals of familiar interactive technologies. Developmental Psychology, 59(6), 1017–1031.
[25] https://notevilbird.livejournal.com/6965.html
[26] Riskin, J. (2003). The defecating duck, or the ambiguous origins of artificial life. Critical Inquiry, 29(4), 599–633.
[27] Standage, T. (2002). The Turk: The life and times of the famous eighteenth-century chess-playing machine. Walker & Company.
[28] Turing, A. M. (1950). Computing machinery and intelligence. Mind, 59(236), 433–460.
[29] Weizenbaum, J. (1966). ELIZA: A computer program for the study of natural language communication between man and machine. Communications of the ACM, 9(1), 36–45.
[30] Weizenbaum, J. (1976). Computer power and human reason: From judgment to calculation. W. H. Freeman.
[31] Colby, K. M., Hilf, F. D., Weber, S., & Kraemer, H. C. (1972). Turing-like indistinguishability tests for the validation of a computer simulation of paranoid processes. Artificial Intelligence, 3, 199–221.
[32] Colombatto, C., & Fleming, S. M. (2024). Folk psychological attributions of consciousness to large language models. Neuroscience of Consciousness, 2024(1), niae013.
[33] Mori, M. (2012). The uncanny valley (K. F. MacDorman & N. Kageki, Trans.). IEEE Robotics & Automation Magazine, 19(2), 98–100. (Original work published 1970)
[34] Gray, K., & Wegner, D. M. (2012). Feeling robots and human zombies: Mind perception and the uncanny valley. Cognition, 125(1), 125–130.
[35] Pentina, I., Hancock, T., & Xie, T. (2023). Exploring relationship development with social chatbots: A mixed-method study of Replika. Computers in Human Behavior, 140, 107600.
[36] Hudon, A., & Stip, E. (2025). Delusional experiences emerging from AI chatbot interactions or “AI psychosis.” JMIR Mental Health, 12, Article e85799.
[37] Sharma, M., Tong, M., Korbak, T., Duvenaud, D., Askell, A., Bowman, S. R., Cheng, N., Durmus, E., Hatfield-Dodds, Z., Johnston, S. R., Kravec, S., Maxwell, T., McCandlish, S., Ndousse, K., Rausch, O., Schiefer, N., Yan, D., Zhang, M., & Perez, E. (2023). Towards understanding sycophancy in language models (arXiv:2310.13548). arXiv. https://doi.org/10.48550/arXiv.2310.13548
[38] Lasègue, C., & Falret, J. (1877). La folie à deux ou folie communiquée. Annales Médico-Psychologiques, 18, 321–355.
[39] Tinbergen, N. (1951). The study of instinct. Oxford University Press.
[40] Barrett, D. (2010). Supernormal stimuli: How primal urges overran their evolutionary purpose. W.W. Norton.
[41] Ferster, C. B., & Skinner, B. F. (1957). Schedules of reinforcement. Appleton-Century-Crofts.
[42] Schüll, N. D. (2012). Addiction by design: Machine gambling in Las Vegas. Princeton University Press.
[43] McCurry, J. (2018, December 29). Meet the man married to a hologram. The Guardian.
[44] Bowlby, J. (1969). Attachment and loss: Vol. 1. Attachment. Basic Books.
[45] Harlow, H. F. (1958). The nature of love. American Psychologist, 13(12), 673–685.
[46] Vlahos, J. (2017, July 18). A son’s race to give his dying father artificial immortality. Wired.
[47] Öhman, C., & Floridi, L. (2017). The political economy of death in the age of information: A critical approach to the digital afterlife industry. Minds and Machines, 27(4), 639–662.
[48] Chalmers, D. J. (2010). The singularity: A philosophical analysis. Journal of Consciousness Studies, 17(9–10), 7–65.
[49] Searle, J. R. (1997). The mystery of consciousness. New York Review of Books.
[50] Nagel, T. (1974). What is it like to be a bat? The Philosophical Review, 83(4), 435–450.
[51] Jackson, F. (1982). Epiphenomenal qualia. The Philosophical Quarterly, 32(127), 127–136.
[52] Jones, C. R., & Bergen, B. K. (2024). People cannot distinguish GPT-4 from a human in a Turing test [Preprint]. arXiv. https://doi.org/10.48550/arXiv.2405.08007
[53] Subbotsky, E. (2020). The bubble universe: Psychological perspective on reality. Palgrave Macmillan.
[54] Feinberg, T. E., & Mallatt, J. (2020). Phenomenal consciousness and emergence: Eliminating the explanatory gap. Frontiers in Psychology, 11, 1041. https://doi.org/10.3389/fpsyg.2020.01041
[55] Searle, J. R. (1980). Minds, brains, and programs. Behavioral and Brain Sciences, 3(3), 417–457.
[56] Harnad, S. (1990). The symbol grounding problem. Physica D: Nonlinear Phenomena, 42(1–3), 335–346. https://doi.org/10.1016/0167-2789(90)90087-6
[57] Ryle, G. (1949). The concept of mind. Hutchinson.
[58] NPR. (2018, May 1). In Japan, old robot dogs get a Buddhist send-off. National Public Radio.
[59] McCurry, J. (2015, February 12). Robot dogs’ funerals mark passing of mechanical friends in ageing Japan. The Guardian.
[60] Reider, N. T. (2009). Animating objects: Tsukumogami ki and the medieval illustration of shingon truth. Japanese Journal of Religious Studies, 36(2), 231–257.
[61] Greene, H. (2021, November 5). Japanese temples are holding funerals for unwanted dolls. Religion Unplugged. https://religionunplugged.com/news/2021/11/5/japanese-temples-are-holding-funerals-for-unwanted-dolls
[62] Gygi, F. (2023). The afterlives of dolls: On the productive death of terminal commodities. Ars Orientalis, 52, 197–221. https://doi.org/10.3998/ars.3993
[63] Robertson, J. (2018). Robo sapiens japanicus: Robots, gender, family, and the Japanese nation. University of California Press.
[64] Kaplan, F. (2004). Who is afraid of the humanoid? Investigating cultural differences in the acceptance of robots. International Journal of Humanoid Robotics, 1(3), 465–480.
[65] Bartneck, C., Suzuki, T., Kanda, T., & Nomura, T. (2007). The influence of people’s culture and prior experiences with Aibo on their attitude towards robots. AI & Society, 21(1–2), 217–230. https://doi.org/10.1007/s00146-006-0052-7
[66] Mori, M. (1981). The Buddha in the robot: A robot engineer’s thoughts on science and religion. Kosei Publishing.
[67] Kimura, T. (2018). Masahiro Mori’s Buddhist philosophy of robot. In Ca’ Foscari Japanese Studies. Edizioni Ca’ Foscari.
[68] Dooley, B. (2019, August 8). A robot Buddhist deity aims to help humans confront mortality. The New York Times.
[69] Bender, E. M., Gebru, T., McMillan-Major, A., & Shmitchell, S. (2021). On the dangers of stochastic parrots: Can language models be too big? In Proceedings of the 2021 ACM Conference on Fairness, Accountability, and Transparency (pp. 610–623).
[70] Pasquale, F. (2020). New laws of robotics: Defending human expertise in the age of AI. Belknap Press of Harvard University Press.
[71] Huang, G., Jia, W., & Yu, W. (2024). Media literacy interventions improve resilience to misinformation: A meta-analytic investigation of overall effect and moderating factors. Communication Research. Advance online publication.
[72] McGuire, W. J. (1961). Resistance to persuasion conferred by active and passive prior refutation of the same and alternative counterarguments. Journal of Abnormal and Social Psychology, 63(2), 326–332.
[73] Banas, J. A., & Rains, S. A. (2010). A meta-analysis of research on inoculation theory. Communication Monographs, 77(3), 281–311.
Комментариев пока нет – Вы можете оставить первый
, чтобы комментировать