3 февраля девятиклассник открыл стрельбу из пневматической винтовки в гимназии №3 Уфы, а также взорвал петарду. Школьник был задержан, ученики эвакуированы.
Предлагаем вниманию читателей интервью психолога Кирилла Хломова о том, почему подростки берут в руки оружие и как распознать потенциального «стрелка».
«Травля имеет вес, но не всегда»
— Каждый раз после очередного нападения на школу появляются высказывания о том, что причина в травле. Хотя далеко не все, кого травят, становятся «школьными стрелками». Насколько травля и нападения соотносятся друг с другом, что говорит статистика?
— Травля точно имеет вес, но не всегда. Мы видим некоторые связи. Раньше в зарубежных исследованиях указывали, что опыт травли был у 80% нападавших на школы. Но есть цифры более свежие, и там это порядка 50–60%.
На материале российских экспертиз коллеги, например, приводят такие данные: из девяти случаев только в четырех есть сведения о проблемах «стрелка» с другими учениками и учителями. При этом все обвиняемые с негативом воспринимали свои школьные отношения.
У российских нападавших среди мотивов были месть за унижения, физические и психологические издевательства, буллинг, притеснения, насмешки, но эти мотивы не единственные, по данным исследования.
Кирилл Хломов руководил психологическим центром по работе с подростками «Перекресток» МГППУ в 2014 году, когда случилось первое нападение на российскую школу. «В советские годы тоже были такие эпизоды, но, как мы ни пытались это раскопать, достоверной информации мало», — отмечает психолог.
А в 2014 году был первый громкий эпизод — в Москве, в Отрадном: десятиклассник на уроке географии застрелил учителя, взял в заложники одноклассников и расстрелял полицейских.
Специалисты центра «Перекресток» помогали детям. «Мы работали с коллегами из МЧС, из центра экстренной психологической помощи МГППУ, договаривались, кто будет дежурить в школе. Шоковые реакции детей, стресс, растерянность трудно описать. С того момента произошло еще несколько похожих ситуаций, и мы решили разобраться в феномене», — говорит Кирилл Хломов.
— Тогда какие причины могут быть помимо этого?
— Есть попытки связать эти нападения с клиническими аспектами, применяются патопсихологические теории. Безусловно, у нападавших встречается депрессия, некоторые не способны испытывать чувство вины или угрызения совести, наслаждаются, причиняя боль другим.
Американские исследователи говорят, что около 78% «стрелков» испытывали депрессию, отчаяние или имели суицидальные мысли. Но сказать, что клинический фактор однозначно выявлен, нельзя. Часто нападения совершают относительно благополучные молодые люди. Раньше считалось, что долгое время никто из нападавших не получал психологическую помощь. Сейчас мы можем говорить, что незначительная часть все-таки ее получала.
Есть попытки изучать, как влияют культурные и гендерные стереотипы, например «Оружие может решить проблемы», насилие в медиа и компьютерных играх. Но только 15% «стрелков» увлекались жестокими видеоиграми, поэтому абсолютизировать этот фактор мы тоже не можем.
Социолог Кэтрин Ньюман предлагает рассматривать причину комплексно и говорит минимум о пяти факторах: подросток ощущает себя в социальной изоляции, сам видит себя изгоем, у него есть психологические трудности или расстройства, в его среде распространены культурные сценарии, в которых поддерживают насилие как средство решения проблем, сюда же Ньюман добавляет отсутствие в школе системы выявления потенциальных «стрелков» и доступность оружия.
Есть мнение, что несколько причин могут давать накопительный эффект. Психологи Левин и Мэдфис считают, что отправная точка здесь — постоянные глубокие жизненные разочарования, например в отношениях с родителями или одноклассниками, и недостаточная поддержка.
Причем вовсе не обязательно, что семья у «стрелка» неблагополучная. Он мог быть скорее отделен эмоционально. И в классе у него могут быть друзья, но редко когда эти друзья близкие. В тех случаях, когда они близкие, «стрелок» обычно предупреждает их, что сегодня идти в школу не надо.
Спектакль для зрителей и «разморозка» боли
— Допустим, подростка действительно унижали и он идет мстить в школу. Но ведь нападает он не на обидчиков, а на случайных людей. В чем связь?
— Коллеги об этом дискутируют. Мне кажется, имеет смысл рассматривать нападение как социальный символический акт, как драматическое действие, спектакль. Подросток устраивает его во многом для той группы людей, которых считает зрителями и с которыми пытается чем-то метафорически «поделиться», например своей болью: сделать так, чтобы другие испытывали такую же сильную боль, страх, как и он.
У меня нет данных, что такое драматическое послание может иметь конкретного адресата. И в отличие от случаев политического терроризма, зачастую здесь нет политических посланий, хотя могут быть какие-то элементы.
Считается, что подростку действительно не столь важно, кто станет его жертвой. В числе признаков «школьных расстрелов» как феномена называют церемониальность, театральность действия, которое отсылает к древним ритуалам, где исполнитель играет роль бога перед тем, как его казнят или он совершит самоубийство.
Часть из таких нападений — форма суицидального поведения. То есть подросток или планирует, что его застрелят при захвате, или сам готовится нанести себе смертельные увечья. Не всегда мы имеем дело с суицидальным поведением, но процент достаточно высок.
— Удается ли на сегодняшний день выделить черты «школьного стрелка», собрать обобщенный портрет?
— Нет, большая часть исследователей сходится на том, что будет некорректным описывать психологический портрет нападающего на школу. Об этом говорится даже в докладе, опубликованном Секретной службой США. Но мы можем выделить некоторые комбинации, которые в той или иной степени могут воспроизводиться.
Как правило, это мальчики 13–19 лет. Девочек-«стрелков» известно мало. Первой считается американка Бренда Спенсер, она из окна своего дома расстреливала детей у школы и получила пожизненное заключение, сейчас ей уже 63 года. Хотя возникает вопрос, является ли это «школьным расстрелом», драматической атакой, потому что по жанру событие несколько другое. Из недавних случаев у нас в стране мы знаем стрельбу в брянской гимназии, огонь открыла восьмиклассница на уроке биологии.
По зарубежным исследованиям, почти две трети «стрелков» имели полную семью, многие из них хорошо учились. Это показывают и материалы российских экспертиз: подростки воспитывались во внешне благополучных, в основном полных семьях, родители уделяли время воспитанию, общались со школой. Но при этом семь из девяти подростков говорили, что не ощущали семейной поддержки и отношения с родственниками были плохими: «Они относились ко мне как к мусору». Своими проблемами подростки предпочитали не делиться, а если делились, то родители «не воспринимали это всерьез», в итоге возникало чувство субъективной безвыходности.
Обычно эти ребята учатся в небольших школах, сельских или пригородных. Большинство «нормальны» в медицинском смысле, но с заметными психологическими проблемами. Многие, как мы отмечали, страдают депрессией, а еще испытывают многолетние насильственные фантазии.
Такие фантазии, к слову, могут испытывать абсолютно все подростки, это нормальная реакция, например, на обиду. Но в патологических случаях фантазии сохраняются, становятся более конкретными.
Нападение на школу редко бывает спонтанным. Чаще всего оно спланировано, особенно если речь об огнестрельном оружии. «Стрелок» может об этом думать, причем иногда несколько лет, искать материалы, готовиться.
У него, как правило, понижена самооценка и способность справляться с трудностями, из-за чего он воспринимает окружающих виновными в его неудачах. Для иллюстрации коллеги приводят слова одного обвиняемого из клинической беседы: «Я всегда ненавидел себя, презирал, со мной никто не общался, гнобили часто, чувствую себя неполноценным. И как мне быть? Попытаться завоевать авторитет и внимание — пустая трата времени и нервов. <…> Оставаться в теле человека, думать о ближайшей смерти, о том, что собираешься убить… заводит».
Материалы экспертиз в нашей стране говорят, что неустойчивая самооценка была у девяти нападавших на школу из девяти опрошенных. Они заранее ожидали негативного и враждебного отношения со стороны окружающих, были подозрительны, неуверенны в себе, ранимы и обидчивы.
У «стрелка» могут быть сложности с общением, эмоциональной регуляцией. Не всегда он «одиночка» и тихоня, но по мере того как фантазии будущего «стрелка» становятся навязчивыми, он углубляется в себя, у него появляется ощущение социальной изоляции и переживание себя как изгоя. И как раз в этот период какое-то серьезное разочарование может спровоцировать подготовку.
У российских «стрелков» перечисляются такие мотивы, как поиск славы и значимости, остракизм, личные проблемы: обиды, неудачи в романтических отношениях, зависть, семейные, финансовые проблемы.
— Вы говорите об остром переживании, которое может спровоцировать подростка. Как выглядит этот механизм?
— Зарубежные исследования прошлых лет показывают, что 98% «стрелков» испытывали крупные потрясения до того, как совершить нападение.
Мне кажется убедительной концепция «разморозки». Предположим, подросток долгое время испытывает гнев, обиду, ощущение несправедливости. Он может фантазировать о мести, годами планировать нападение, а совершить — в течение месяца-полутора под влиянием событий, которые послужат «разморозкой».
«Разморозка» — это острая ситуация: потеря, отвержение в любви, неудача в учебе, смерть кого-то из близких, кто был дорог и важен, и так далее.
При этом подростку не с кем разделить эту боль, не от кого получить поддержку.
«Подросток хочет, чтобы его остановили»
— Получается, причины изоляции заключаются не только в обществе, когда подростка отталкивают, но и в нем самом: если он считает себя изгоем, это не значит, что он изгой на самом деле. Восприятие субъективно.
— Действительно, мы обсуждаем внутренние механизмы, которые мало заметны. Если у подростка возникли фантазии о нападении, желание мести, то такими импульсами трудно откровенно делиться с другими и при этом ожидать, что ты останешься принят и с тобой будут общаться. И поэтому, кстати, такого подростка трудно обнаружить и поддержать.
— Может ли у «стрелка» присутствовать «комплекс Раскольникова», когда все твари дрожащие, а он право имеет и уверен в том, что принадлежит к избранной касте, что есть люди достойные и недостойные?
— Может ли это быть на уровне расстройства? Да, может. Может ли этого компонента не быть? Тоже может.
Казанский стрелок заявил, что «осознал себя богом». Но непонятно, это нарциссическое величие, которое описано у Достоевского, или психотическое переживание. При психозе легко вообразить себя кем угодно: человек утрачивает контакт с реальностью. И получается, что в каждом случае надо разбираться отдельно. Есть некоторые общие вещи, но клинические, медицинские факторы всюду свои.
Нарциссический компонент, конечно, может вносить свой вклад. Допустим, подросток истерически рассчитывает привлечь внимание, ведет трансляцию, выкладывает дневники подготовки. Вдумайтесь, в каком-то смысле это самодонос. Если предположить, что подросток может спастись или не быть задержан, то своей трансляцией он доносит на самого себя. Или предупреждает о нападении, когда выкладывает посты с манифестами и словами о том, что завтра в школу идти не надо…
— Хочет ли он в тот момент, когда пишет предупреждение, чтобы его остановили?
— Это важный вопрос, и коллеги тоже его обсуждают. Да, мы можем считать, что подросток хочет, чтобы его остановили. Какая-то его часть, при условии всех внутренних противоречий, сопротивляется преступлению.
— Почему подросток идет с оружием именно в школу, хотя проблемы у него могут быть в семье, например? Или его бросила девушка, которая к этой школе не имеет отношения.
— К школе легче присоединить гнев, это место, где люди не выбирают тех, с кем оказываются в одном пространстве. Друзья — люди, которых ты можешь выбирать. Своих одноклассников выбрать ты не можешь. И вот тебе нужно проводить время с этими людьми. Сочувствовать им, дорожить ими сложнее. Гораздо легче обойтись с ними как с объектами, особенно если и с тобой так раньше обращались.
Следующий момент — в школе ребенок проводит большую часть времени, чем с родителями. Поэтому, конечно, эта среда очень важна. Да и быть «принуждающей» школа не может перестать. Она не может, допустим, избавиться от плохих оценок, замечаний, конкуренции, требований переделывать работу — всего того, что тоже теоретически может послужить триггером.
«Кого ты воспитала?»
— После нападения общество нередко начинает винить именно школу.
— Люди вокруг часто реагируют желанием найти виноватого, кого-то, кто бы отвечал: одноклассников, учителя, охранника…
Что в силах сделать школа? Профилактика и коррекция буллинга. Но надо понимать, что профилактика — это, грубо говоря, система, требующая обслуживания. И нет ни одной страны, которой удалось бы внедрить профилактику и снизить буллинг до нуля.
Охрана? Но невозможно организовать досмотр детей в школы, как в аэропорт. «Стрелок» учится в этой школе, он проходит через эти рамки каждый день.
Это не нападение человека снаружи. Чтобы распознать и отреагировать здесь, охранникам нужна отдельная подготовка, как в странах с высоким террористическим риском. Я не уверен, что такую подготовку можно организовать в нашей стране на сегодняшний день.
— Раньше было принято обвинять родителей: «кого ты воспитала», «как упустили», «да они там все в этой семейке такие»… Может ли что-то сделать семья, чтобы не воспитать нарцисса и психопата?
— Видите, мы с вами снова дискутируем об ответственности. Но давайте так, профессиональных родителей все-таки нет и быть не может. Попытки заменить воспитание на алгоритмы, на мой взгляд, не дают результата.
Но есть несколько дискуссионных мест. Например, эмоциональные и физические наказания, которые у нас в стране до сих пор сильно распространены и, соответственно, служат причиной психологических травм, которые могут приводить к депрессии и так далее.
Если мы говорим про нападавших на школы, то они чаще подвергаются эмоциональной жесткости, чем физической. Соответственно, отчужденность, ситуации, когда ребенка воспринимают как объект, могут способствовать.
В то же время не за все родители могут отвечать: темперамент ребенка, его чувствительность — те характеристики, которые задаются биологически.
Я аккуратно скажу… Мне кажется, стоит быть внимательными к ребенку и тому, что с ним происходит, иметь хороший контакт, оказывать поддержку тогда, когда он в ней нуждается, разговаривать, привлекать других людей к поддержке, если чувствуете, что сами не можете ее оказать. Да, это прекрасные лозунги, но проблема в том, что их бывает крайне сложно выполнить.
Как распознать «стрелка»
— Красные флаги для учителя, психолога и одноклассников. Мы уже поняли, что универсального портрета нет, но что должно насторожить?
— Отстраненность подростка, эмоциональное неблагополучие, депрессивность, изоляция, особенно если он жертва травли. В нашем исследовании мы выявили, что учителя чаще всего знают о том, что в классе разворачивается травля.
Есть и более серьезные сигналы. Если подросток угрожает, обсуждает оружие и темы убийства, смотрит соответствующий контент, пишет сообщения о том, что собирается напасть… На мой взгляд, это сигналы о том, что подростку нужна помощь.
Но я бы не возлагал такую задачу на учителя. Учителю достаточно обращать внимание на психологическое неблагополучие и привлекать школьного психолога, общаться с родителями.
Если у подростка есть интерес к теме убийства и массовых нападений, этого достаточно, чтобы поставить в известность службу безопасности школы, завуча, директора.
Хорошая история, если плюс-минус удается мониторить благополучие в классе. Это можно делать простыми инструментами: дети могут ставить в течение месяца хотя бы смайлики, чтобы показать, как они сегодня себя чувствуют. Если ребенок стабильно ставит грустные смайлики, это повод обратить на него внимание. Но главный момент, где часто происходит остановка, — это когда администрация не поддерживает учителя и вообще никак не реагирует.
— Какие стереотипы о школьных нападениях вам встречались?
— Что есть определенный тип личности «стрелка», что виноваты родители. Это очень похоже на стереотипы о самоубийствах. Помните, была моральная паника по поводу «синих китов»? Думаю, похожая история со скулшутингом*. Но если мы будем фокусироваться на том, чтобы искать детей, которые могут напасть на школу, это тупиковый путь. Более разумным мне кажется фокусироваться на тех детях, которые находятся в социально неблагополучной ситуации, которые переживают широкий спектр негативных чувств, и на системе социально-психологической поддержки.
Беседовала Вероника Словохотова.
Источник: Правмир
Фото: страница Кирилла Хломова ВК
* Международное молодежное движение «Колумбайн» (другое наименование «Скулшутинг») признано Верховным судом Российской Федерации террористическим и запрещено на территории Российской Федерации (прим. ред.).
Комментариев пока нет – Вы можете оставить первый
, чтобы комментировать