Человек перед лицом Бога — опыты практической христианской психологии

«Нащупать, наконец, свое бытие по-настоящему: дойти, наконец, до воистину реальности своей личности, отбросить все мифологемы о ней. Я бесконечно плох, но Кому-то нужно, чтобы я был хорош» [2, с. 330].
Л.Н. Толстой

Возвращение христианской психологии в поле психологического знания позволило увидеть человека особым образом. Усилия экзистенциального направления в психологии в преодолении субъект-объектного подхода получили новый ресурс — человек перестал отождествляться со своими инстинктами, чертами и состояниями и обрел право на бытие. Такие категории как свобода, ответственность, выбор, смысл, духовность вернулись в психологическое пространство человеческой жизни и перестали нуждаться в оправдании. Невроз перестал восприниматься лишь в контексте патологии. В нем зазвучало экзистенциальное страдание человека, попытка защитить свое маленькое бытие пустыней небытия от враждебного окружения. Человек получил право на собственные чувства, переживания, потребности, порождаемые его личным бытием. Тревога, вина, ответственность, любовь, потребность в смысле освободились от рамок и трактовок материалистической парадигмы.

Ценность соприкосновения человека с реальностью мира, с его красотой и гармонией, а также встреча с самим собой постепенно начинали восприниматься как цель и ценность человеческой жизни.

Работу психотерапевта Франкл сравнивал с работой офтальмолога, который дает людям видеть мир таким, каков он есть на самом деле. О том же говорил и выдающийся христианский философ и богослов Борис Вышеславцев: «Функция восприятия реальности в ее полноте… — самая ценная и самая трудная функция сознания» [3, с. 129]. Однако это требует от человека огромного внутреннего напряжения.

В результате человек бежит от реальности, обрекая себя на различные формы патологии, утрачивая связь с бытием и самим собой.

В чем же состоит основная задача христианской психологии? — Помочь в восстановлении утраченной целостности личности для того, чтобы человек обрел себя и был способен к встрече с реальностью бытия.

Остановимся на этом тезисе чуть подробнее. Христианская психология базируется, с одной стороны, на комплементарном научном и практическом знании всего научного корпуса психологии, с другой стороны, на основаниях христианской антропологии. Один монах Троице-Сергиевой Лавры недавно сказал, что он понял суть христианской психологии. Она является куполом психологического знания. Куполом, достраивающим, но и лежащим на научном психологическом доме. Красивый и точный образ, определяющий и всю сложность христианской психологии. Она находится на краю, на грани — между психикой и духовным пространством, которое для верующего человека главная и абсолютная реальность. Это не то, что порождает человек своим творчеством, своим сознанием, а то, что взаимодействует с человеком, то, что воздействует на него. В центре же этого духовного бытия находится Тот, кто порождает и духовное пространство, и человеческую личность. Не погружаясь сейчас в глубины богословия, остановимся на том, что христианская психология в центр ставит не человека как такового, а человека перед лицом Бога. Каким может быть человек перед лицом Бога?

1. Прежде всего, он призван быть личностно целостным — т.е. интегрировать в некое целостное единство все разобщенные, разрозненные части себя. (Как говорил владыка Антоний Сурожский в беседах с прихожанами: «На Страшном суде никто тебя не спросит, был ли ты святым Петром, тебя спросят — был ли ты Петей» [1]. Т.е. САМИМ СОБОЙ. Быть самим собой. Жить свою жизнь, тем более перед лицом Бога, возможно только, если ты есть.)

2. При этом человек призван являть определенную степень зрелости — брать на себя ответственность за последствия свободно выбранных решений. (Христианство обращено к зрелому человеку, способному удерживать напряжение жизни. Нести груз свободы, не путая ее со вседозволенностью. Брать на себя ответственность за выбор и за последствия, при этом не отбирать ее у других, оставляя им право на свой выбор. Иметь мужество отказаться от готовых решений и идти за собой, за едва порой различимым голосом Бога в собственной душе, не имея никаких гарантий. Иметь веру идти за Христом не только в периоды благополучия, но и в моменты тяжелых испытаний. Такой подвиг жизни по плечу лишь зрелой личности. Такую высоту и глубину трудно выдерживать человеку, взятому в плен невротическими кривыми зеркалами, человеку, потерявшему связь с основами своего личного индивидуального бытия, не способному выдерживать груз взрослой жизни. Соединение религии и невротического сознания крайне опасно, поскольку может порождать самые уродливые формы невротической религиозности, такие как фанатизм, суеверия, нетерпимость, жестокость и так далее.)

3. Человек призван быть зрячим — мочь видеть реальность. «Держи ум твой во аде и не отчаивайся» [4], — говорил старец Силуан Афонский. Речь идет о способности видеть свое несовершенство, несоответствие тому, каким ты можешь и должен быть, но при этом видеть это в любви и сострадании, протягивать руку помощи как самому себе, так и ближнему. Феофан Затворник говорил о «друге Христовом», который живет в нас, и если мы отвергаем его, не видим его, то мы отвергаем и не видим самого Христа. Способность видеть самого себя открывает зрение и в отношении других людей. Мы начинаем видеть и их несовершенство с той же бережной любовью и состраданием, готовностью к помощи. Возлюби ближнего как самого себя!

Итак, мы можем сказать, что одна из основных задач христианской психологии состоит в том, чтобы помочь человеку повзрослеть, войти в меру своего возраста, своего личностного роста. Речь идет не о социальном взрослении, подразумевающем способность человека жить в обществе людей. Речь как раз идет об экзистенциальном взрослении — мужестве быть перед лицом Вечности. В обретении:

• личностной душевной целостности, способной на самопожертвование;
• твердости внутренних основ, соединенной с чуткостью и принятием;
• глубинной свободы выбора и собственного решения, не противопоставляющей человека миру, а, напротив, связывающей с ним.

Резонным будет вопрос: как все это возможно? И возможно ли? И какова здесь роль христианской психологии? Каждая школа в психологии имеет свои основания, строит определенный образ человека. И мы чувствуем, что есть правда и в психоанализе, и в когнитивно-бихевиоральном направлении, и в гештальте, и во многих других, порой не очень близких нам, как христианским психологам, направлениях. Тем не менее мы чувствуем, видим, осознаем, что эти направления ухватывают что-то реальное в человеке, ухватывают какую-то часть истины, часть, но не полноту. Различные подходы к личности, берущие разные ее аспекты в качестве предмета изучения, по-своему правы. Однако они правы лишь по отношению к тому аспекту, которым они занимаются. Но они не берут человека в его целостности. Наверное, это и невозможно. Невозможно выстроить одну единую модель по отношению к человеку, которого древние называли микрокосмом. Но нам надо понимать, к какому уровню, этажу, пространству личности мы обращаемся, изучаем и пытаемся понять. Что происходит с человеком? Где это в нем происходит? Являются ли адекватными те методы и средства, которые мы используем, чтобы помочь человеку в данном конкретном страдании? Попробуем ответить на поставленные вопросы, используя некоторые схематические изображения процессов, протекающих в психике человека.

Начнем со схемы, которая отражает некую первичную целостность, а это, конечно, возможно лишь в раннем детстве, в котором нет расщепленности, разрыва между сознательным и бессознательным уровнями. Все чувства, переживания написаны на лице ребенка, он прозрачен для самого себя. Глубинная часть его психики, которую в полном смысле еще нельзя назвать бессознательным, открыта его сознанию. И вся эта целостная прозрачность соприкасается с тем, что Юнг называл коллективным бессознательным, мы же назовем это духовным миром. Соприкосновение происходит через то, что мы обычно называем интуицией. Можно предположить, что у ребенка это просто тотальная открытость, которая потом трансформируется в интуицию. Именно через интуицию человек, находящийся в прозрачности, улавливает тот тонкий мир, который является для верующего человека совершенно реальным. Это мир тонких энергий, мир духовных сущностей. Мир, в котором работают иные законы: время там может остановиться, ускориться, расшириться, обернуться вспять, исчезнуть. Пространство также может свернуться, сжаться, его можно перескочить, над ним можно воспарить и так далее. Здесь физика переходит в метафизику. Категории добра и зла обретают вполне реальные формы, при этом зло может принимать облик добра, и неискушенному в этом плане человеку довольно легко принять одно за другое. В духовной литературе это называется различением духов. Святые отцы учат остерегаться грубого проникновения в этот мир, поскольку несведущий человек не готов к такой встрече, это может быть крайне опасно как для его души, так и для его психики. Юнг описывал мир коллективного бессознательного как мир, порожденный и наполненный коллективной психической энергией. Правда, ему же принадлежит иная трактовка: коллективное бессознательное — это преисподняя, над которой возвышаются острова божественных архетипов. Верующему человеку вполне понятен такой образ. Психика не имеет прямых отношений с этим миром, с этой реальностью. Погружение в этот мир, постепенное познание его — это особый молитвенный путь, на котором новичка должен сопровождать опытный старец, молитвенник, проводник. Однако эта тема выходит за рамки психологии, потому вернемся в русло психологического рассмотрения и рассмотрим пространство, которое находится выше коллективного бессознательного. А выше все пока замечательно: еще нет никакого расщепления, раскола на сознательное и бессознательное. Верхние слои психики гармонично взаимодействуют с глубинными слоями, экзистенциальными чувствами и состояниями.

Но эта гармония оказывается довольно хрупкой и недолговременной. По многим причинам среда может восприниматься ребенком как угрожающая, агрессивная, причиняющая боль. Это может быть результатом реальной прямой угрозы, когда ребенок растет в нездоровой среде. Как-то одна пациентка рассказывала, что пережитая ею в четырех-, пятилетнем возрасте ситуация «застряла» в ней на всю жизнь. Ее папа сильно пил, был алкоголиком. Маму в этот момент положили в больницу. Бабушка жила в другом районе Москвы, довольно далеко. Ребенок находился дома с отцом, который стал резко, стремительно напиваться, у него начинался запой. Он полностью потерял контроль над собой. Он начал кричать, крушить мебель. Когда он вышел на балкон, чтобы что-то там достать, девочка закрыла балконную дверь на ключ. Отец стал буянить, бить кулаком в стекло. Ребенок в ужасе позвонил бабушке. Та сказала практически следующее: «Дай ему через форточку бутылку водки и рюмку, дверь не открывай, домой его не пускай. Ложись спать. Я приеду утром».

Подобных историй можно привести, к большому сожалению, очень много. И, конечно, речь здесь идет о чудовищной, угрожающей здоровью ребенка агрессии. Мир становится для малыша местом, где происходят ужасные вещи. Но бывают ситуации, когда травматизация происходит и в случае попытки защитить ребенка от проблем. Одна пациентка вспомнила в процессе терапии часто повторявшуюся в ее детстве ситуацию ссоры ее родителей. Они регулярно выясняли отношения на кухне, когда ребенок был в своей комнате. Им казалось, что факт ее физического отсутствия вполне достаточен. Тем не менее бедный ребенок, притворяясь спящим, лежал в своей комнате в темноте, уставившись в стену. Ей казалось, что эта стена будет пробита насквозь кулаком отца, который в порыве гнева периодически ударял по ней, находясь в кухне. Иными словами, даже попытка защитить психику ребенка не уберегает чувствительный, восприимчивый и нежный мир ребенка от боли и страха.

Бывают и совершенно нейтральные ситуации, когда происходящее бьет по психике ребенка лишь на том основании, что ребенок существо тотальное, законно эгоцентрическое. Все, что происходит вокруг, он, как правило, принимает на свой счет. Многие взрослые люди, вспоминая развод родителей или болезнь кого-то из близких, говорят следующую фразу: «Это ведь произошло из-за меня». Именно так они запомнили свое место в происходящем — и место это центральное. Я виноват, что родители развелись; я виноват, что мама заболела; я виноват, что дедушка умер. Я не слушался, я не убирал свои игрушки, потому все это и произошло. Конечно, в этой логике нет логики. Но это совершенно понятно с психологической точки зрения, учитывая тотальность восприятия ребенком происходящего.

Итак, мир воздействует на психику и приносит не только радостные, но и безрадостные, а порой и ужасные переживания.

Что психика делает с происходящим? Как девочке лечь спать, когда на балконе восьмого этажа буянит пьяный отец? Как другой девочке, слушавшей ссору родителей сквозь стену, около которой стоит ее кроватка, заснуть, а на утро, проснувшись, продолжать улыбаться и радоваться жизни? Ребенок ничего не может изменить, он не может повлиять на ситуацию, уйти или, оставшись, предпринять что-то для защиты своей жизни, своего «я». Он ничего не может сделать. Зато многое может сделать его психика.

Она блокирует пугающие ситуации, вытесняя в бессознательное мучительные переживания, порожденные происходящим. Так формируется особое внутреннее пространство, о котором подробно писал З. Фрейд. Фрейд образно описал, что вытесненные переживания не лежат там как груда мусора, они клокочут в нашей глубине, пытаясь вырваться на волю. Они хотят вернуться в сознание, они требуют завершения, но что может завершить детская психика? Она может пока только защищаться единственно возможным способом — вытесняя то, что пугает, что заставляет страдать.

Надо сказать, что этот процесс продолжается и во взрослом состоянии. Человек научается вытеснять все то, что его ранит. Правда, в детстве он делает это, чтобы сохраниться, а во взрослом состоянии это может относиться к чему угодно, к тому, что просто затрудняет его жизнь, требует от него усилий.

Итак, для того чтобы удерживать вытесненные переживания вне сознания, психика создает мощный пласт защитных механизмов, запирающих травматический опыт в бессознательном. Фрейд наиболее точно описал этот механизм, потому назовем эту часть внутреннего пространства «бессознательным по Фрейду». И воспользуемся именем Юнга, обозначая другую часть бессознательного, которая лежит глубже, наполнена глубокими переживаниями, экзистенциальными состояниями, способностью к трансцендированию. Эта часть бессознательного соприкасается с коллективным бессознательным через интуицию. Итак, мы видим картину того самого расщепления психики, которое является фундаментом многих будущих психологических проблем. Это расщепление лежит в основе искаженного восприятия, поскольку нарушается целостность, человек теряет связь между чувством, мышлением и действием. Утрачивается связь с реальностью подлинных переживаний. Человек погружается в мир кривых зеркал, ложных объяснений, ложных оправданий. Отсюда вырастают впоследствии различные формы невротических расстройств, невротической религиозности, социального конформизма и многих других психологических проблем.

С точки зрения психоанализа, человек состоит из «я» и «оно». И, соответственно, эту часть внутреннего пространства мы и назвали «бессознательным по Фрейду». Фрейдовский призыв — на место «оно» должно стать «я» — имеет большую ценность. Действительно, сам факт осознания того, что было вытеснено когда-то, является целебным, необходимым для формирования зрелой личности. Однако для Фрейда этим уровнем глубины человек вполне исчерпывался. Но для В. Франкла, К.Г. Юнга и других психологов, пытавшихся смотреть в глубину человеческой личности, человек имел совершенно иные масштабы. Юнг говорил о глубинах человека, явно превосходящих фрейдовский формат, а Франкл говорил о его вершинах. Объединим глубины и вершины, заключив их в определение «внутренний человек», предложенное святыми отцами. «Внутренний человек» — это человек духовный, открытый себе, миру, в пределе — Богу. «Внутренний» значит живой, подлинный, предстоящий жизни всерьез, готовый к встрече с реальностью. Однако между богатством, о котором мы говорим, и нашим сознанием встает то самое фрейдовское бессознательное с его травматическим вулканом и бетонной заслонкой защитных механизмов.

Что же остается современному человеку? Вот это небольшое пространство психической жизни, о котором человек говорит: «я». И это «я» сегодня хочет одного, завтра другого, сегодня дает обещания, а завтра их отменяет, в случае религиозной веры это «я» исповедует одни и те же грехи и год за годом их воспроизводит. Это «я» обижается на своих крошечных детей, предъявляет претензии за свое поруганное детство глубоко пожилым родителям. И список этот можно дополнять до бесконечности. Итак, понятно, что мы говорим об определенном уровне инфантильности. Это отнюдь не детская открытость, непосредственность, незащищенность, доверие, столь свойственные ребенку. К этому состоянию вряд ли можно отнести призыв Христа: «Будьте как дети». Напротив, речь идет о том инфантильном «я», для которого весь окружающий мир превращается в «оно», вспомним М. Бубера. И пока «я» — это всего лишь привычный набор автоматически воспроизводимых привычек и реакций, то нас будет окружать лишь «оно» как проекция наших собственных вытесненных страхов и нужд. В такой ситуации довольно мало шансов, что мы сможем увидеть мир таким, каков он есть, и увидеть другого человека, сострадать ему, любить его. И это совершенно понятно, ведь с другим мы общаемся так же, как с самим собой. Лишь интегрируя утраченные части себя, возвращая себе полноту, красоту и масштаб доверенного нам Богом, мы способны увидеть мир и другого человека не как собственное отражение или продолжение, а как реальность и уникальную ценную личность.

Потому любая серьезная терапия призвана к тому, чтобы помочь человеку обрести эту целостность. И, конечно же, работа с вытесненными болезненными переживаниями, травматическим опытом имеет огромное значение. Однако классический психоанализ и его терапевтические производные сводят задачу терапии главным образом к тому, чтобы вернуть вытесненные переживания в сознание. Это, безусловно, приносит эффект, поскольку ослабевают защитные механизмы. Но интегрируется лишь поверхностный слой бессознательного, поскольку контакт с экзистенциальной, духовной реальностью не рассматривается как главная цель работы. Нередко этот уровень вообще обесценивается и трактуется как невротическая сублимация, что, безусловно, наносит человеку серьезный личностный ущерб, поскольку лишает его связи с глубоко экзистенциальными, духовными переживаниями, такими как вера, любовь, милосердие, сострадание. Христианская психология раскрывает потенциал этой глубины человеческой психики, теперь уже хочется сказать — души. Она пробуждает к жизни эти ядерные, сущностные силы. Процессы исцеления, восстановления осуществляют движение и сверху и из глубины, с одной стороны, возвращая в сознание вытесненные травмы, с другой стороны, апеллируя к ресурсам глубинной психики, к ресурсам души.

Если удается получить такой результат, который мы видим на седьмой схеме, можно считать, что задача психотерапии почти завершена. Боль, которая была погребена в человеке, обретает право на голос. Все вытесненные негативные чувства — гнев, обида, тоска, одиночество, страх, ужас — возвращаются в сознание. Им позволяют быть. С ними оказалось возможным встретиться, и выяснилось, что с ними можно что-то делать. Слезы можно выплакать. (Одна девушка, проходившая терапию, плакала целый месяц. Она жаловалась на то, что не может остановить свои слезы. «Вы плакали раньше?» — спросила я. «Никогда! — ответила она. — По крайней мере, я не помню себя плачущей». «Может быть, вы дадите право вылиться слезам, которые вы накопили за столько лет?» И действительно, ровно через месяц она перестала плакать. Будто кран выключили: это море слез, которое плескалось в ее бессознательном, вылилось через опыт встречи со своей болью.) Так же можно признать и принять и иные негативные чувства — гнев, обиду, страх. Их можно осознать, признать, принять и дать им право на существование. Таким образом размыкаются психологические защиты, человек постепенно интегрирует в сознание те содержания, которые до этого воспринимал как нечто невыносимое, разрушающее собственное «я».

В результате происходит постепенное восстановление связи между сознанием и бессознательным, не только с вытесненными переживаниями, но и с тем, которое находится глубже, в котором цветет сад человеческой экзистенции. Человек обретает опыт переживания собственной целостности. Восстанавливается связь с глубинами души.

Это дает человеку силы, радость и интерес раскрыться реальности жизни. Встретиться с тем, что действительно происходит в нас, вокруг нас. Мы перестаем защищаться от этой реальности, она перестает восприниматься нами как разрушающая, болезненная. Мы перестаем спрашивать или требовать от жизни соответствия нашим планам и ожиданиям. Мы обретаем силы для ОТВЕТА на вопросы жизни. Возможно ли всерьез быть готовым к этому экзистенциальному переходу в расщепленном, расколотом состоянии, когда наш внутренний мир — это лишь набор невротических страхов, амбиций, обид и претензий, а вовсе не космос, живущий в нас? И только в этом опыте совпадения с самим собой, со своей глубиной, открываясь реальному миру, человек способен возрастать в личностном и духовном смысле. Постепенно он начинает быть способным подняться над собой. Тогда понятно, что значат слова Франкла: человек обретает себя тогда, когда себя теряет. Это путь к преодолению инфантильности и эгоцентризма. Здесь заканчивается психологизация как способ самооправдания, снятия с себя ответственности за свою жизнь и попытка переложить эту ответственность на кого-то другого: родителей, обстоятельства, генетику и прочее. И здесь открывается возможность подлинной духовной жизни — бытия перед лицом Бога. Это трезвая, зрелая свободная и ответственная жизнь, которая не обещает быть легкой, но, несомненно, будет невероятно богатой и интересной.

И частью этого богатства становится тот опыт, который мы извлекли из небытия, точнее из темноты, и вывели на свет сознания. И оказывается, то, что мы воспринимали как несчастье, потерю, неудачу жизни, является нашим огромным ресурсом. Наши травматические переживания трансформируются в опыт преодоления собственного страдания, открывая человеку путь к состраданию, милосердию и глубокому уважению к тайне и судьбе другого человека. И в этой встрече с самим собой, и в этой открытости другому человеку без предубеждений, без рамок присутствует Господь. Верующие люди, переживая такой опыт, всегда чувствуют в нем присутствие Бога. А неверующие становятся разомкнуты в трансцендентное пространство. Христианский психолог не может миссионерствовать в процессе терапии, однако довольно часто результатом терапии оказывается приход человека к вере. Можно сказать иначе: человек открывает в себе веру, которая живет в той самой обретенной глубине. И эта вера становится лестницей, постепенно выводящей человека на иной уровень, превосходящий психологическое пространство. Вера открывает человеку вертикальное измерение жизни, осмысляющее, определяющее, первичное в отношении горизонтального измерения. Человек начинает жить в свете того, что несомненно больше его самого. Хочется вспомнить слова Франкла: кто-то смотрит в этот момент на нас с небес. Это может быть друг, любимая женщина или сам Господь. И здесь психология умолкает.

Библиографический список

1. Антоний, митрополит Сурожский. Человек перед богом. О самопознании [Электронный ресурс]. — URL: http://www.mitras.ru/pered2/ pb_222.htm.
2. Бахтин М. М. Собр. соч.: в 7 т. Т. 1. Философская эстетика 1920-х годов. — Litres, 2017.
3. Вышеславцев Б. П. Религиозно-аскетическое значение невроза // Путь. — 1925. — № 5.
4. URL: http://www.isihazm.ru/?id=1452.

Источник: Инина Н.В. Человек перед лицом Бога — опыты практической христианской психологии // «Язык христианской традиции и современная культура»: материалы по итогам VI Международной научной конференции «Иоанновские чтения». 22–23 мая 2017 г., Москва. М.: Летний сад, 2017. С. 41–55.