О характере Пришвина, вспоминая «Кладовую солнца»

«Сказка-быль» Михаила Михайловича Пришвина (1873–1954) «Кладовая солнца» (1945) написана уже в счастливой жизни писателя с Валерией Дмитриевной Пришвиной, женщиной, которую Пришвин называл «моей дорогой» [2, 14]. Перескажу, напомню эту «сказку-быль», как могу, в основном — цитатами.

В селе, недалеко от Переславля-Залесского, «осиротели двое детей». Митраше 10 лет, он на два года моложе Насти. С коровой, курами, поросёнком и другим хозяйством сами управляются. Митраша бочонки, кадушечки солить огурцы, грибы делает и всякое другое в таком роде. Картошку сажают. А в болотах недалеко клюква растёт.

Рано утром, осенью, Настя «задала корм» животным. Митраша взял отцовские ружьё, компас, и пошли в Блудово болото искать «палестинку», о которой ещё отец рассказывал: «вся красная, как кровь, от одной клюквы». А на пути к ней есть Слепая елань, «где много погибло и людей, и коров, и коней». «Елань — топкое место в болоте…» Митраша требует, чтобы пошли по компасу по «слабой тропе». Настя сердится: надо идти, «где все люди ходят». Разозлился Митраша: «Ты иди по своей тропе, куда все бабы ходят за клюквой, я же пойду сам по себе, по своей тропке, на север». И пошёл, не подумав о Настиной корзине для клюквы и о варёной картошке с хлебом в корзине. Рассердилась и Настя, отвернулась, «вся красная, как кумач», и пошла «по общей тропе».

«Сплетённые корнями деревья, прокалывая друг друга сучьями, на всё Блудово болото зарычали, завыли, застонали». «… в это утро у деревьев иногда выходило так, будто где-то горько плакал в лесу потерянный или покинутый ребёнок». Этот плач сплетённых навеки деревьев не могла выносить собака (Травка — М.Б.): деревья животному напоминали о его собственном горе. Уже целых два года прошло, как случилось ужасное несчастье в жизни Травки: умер обожаемый ею лесник, старый охотник Антипыч. Антипыч обещал Рассказчику перед своей смертью «перешепнуть» Травке, «что есть правда, какая она, где живёт и как её найти». «Вскоре началась Великая Отечественная война». Ветхая избушка Антипыча развалилась. «А Травка переселилась в картофельную яму и стала жить в лесу, как и всякий зверь». Но очень трудно было Травке жить без Антипыча. «Случалось не один раз, на жарком гону она забывала, что гонит зайца только для того, чтобы поймать его и съесть. До того забывалась Травка на такой охоте, что, поймав зайца, тащила его к Антипычу и тут иногда, услыхав стон деревьев, взбиралась на холм, бывший когда-то избушкой, и выла, и выла… К этому вою давно уже прислушивался волк Серый Помещик…»

Стрелка компаса вела Митрашу к Слепой елани, «месту погибельному».

О том, что такое «кладовая солнца». Напомню, что Пришвин в молодости в германском университете выучился на агронома. «… горячее солнце было матерью каждой травинки, каждого цветочка, каждого болотного кустика и ягодки. Всем им солнце отдавало своё тепло, и они, умирая, разлагаясь, в удобрении передавали его как наследство другим растениям, кустикам, ягодкам, цветам и травинкам. Но в болотах вода не даёт родителям-растениям передать всё своё добро детям. Тысячи лет это добро под водой сохраняется, болото становится кладовой солнца, и потом вся эта кладовая солнца как торф достаётся человеку от солнца в наследство».

Но «чем ближе к Слепой елани, слой торфа становился всё моложе и тоньше». И вот уже у Митраши под ногой «вдруг, как в животе, заурчит и побежит куда-то под болотом».

«“Дрон-тон!” — крикнул сторожевой ворон в том смысле, что какой-то маленький человечек с двойным козырьком и ружьём близится к Слепой елани и что, может быть, скоро будет пожива. “Дрон-тон!” — ответила издали на гнезде ворон-самка. И это значило у неё: “Слышу и жду”».

Ноги Митраши «стали утопать всё глубже и глубже, и становилось всё труднее вытаскивать их обратно». Потом «почувствовал себя плотно схваченным со всех сторон по самую грудь. Теперь даже и сильно дыхнуть ему нельзя было, при малейшем движении его тянуло вниз. Он мог сделать только одно: положить плашмя ружьё на болото и, опираясь на него двумя руками, не шевелиться и успокоить поскорее дыхание. Так он и сделал…» «Дрог-тон! — крикнул ворон сверху. И, мгновенно остановив шумный помах своих крыльев, резко бросил себя вниз и опять раскрыл крылья почти над самой головой человечка».

Уже вечер, «солнце погрузило как будто под землю золотые ножки своего трона и, большое, чистое, красное, нижним краешком своим коснулось земли. Тогда на суходоле запел свою милую песенку маленький певчий дрозд белобровик». «День кончился не порывом ветра, а последним лёгким дыханием».

«Настя незаметно сошла с набитой тропы». Вышла «с большой корзиной, с большим запасом продовольствия (хлеб, варёная картошка — М.Б.), забытым и покрытым кислой ягодой» к той самой «палестинке кроваво-красного цвета», о которой рассказывал отец. Вот «приползла к горелому пню и дёрнула за ту самую (клюквенную — М.Б.) плеть, где лежала змея. Гадина подняла голову и зашипела. Тогда-то наконец Настя очнулась, вскочила <…>. Недалеко стояла и смотрела на неё большая рыжая собака». Настя вспомнила, что это Травка: «Антипыч не раз приходил с ней в село». А уже вечер! Тут Настя вспомнила о брате, закричала: «Братец, Митраша!» Травка, «почуяв беду человеческую», подошла к рыдающей Насте и лизнула её солёную от слёз щёку». Потом отвлеклась охотой на зайца и вдруг «глаза в глаза увидела» Митрашу и поползла к нему. «Маленький человек принуждён был хитрить». Для своего спасения он схватил Травку за обе задние ноги — и она, «гончая собака», «с безумной силой рванулась» и, обманутая, вытащила его, грязного, с остатками слёз, на тропу.

А он, спасённый, властно позвал собаку к себе. «… Травка бросила свои колебания» и «с визгом радости <…> кинулась ему на шею», а он «целовал своего друга и в нос, и в глаза, и в уши».

Потом случилось такое, что Митраша «почти в упор» застрелил волка Серого Помещика, который охотился на Травку и, наверное, на беспомощного Митрашу тоже. «Настя, услыхав близкий выстрел, закричала и прибежала. «… Травка принесла русака своему новому молодому Антипычу, и друзья стали греться у костра, готовить себе еду и ночлег». Утром все пришли в село.

«… когда из детского дома эвакуированных ленинградских детей обратились в село за посильной помощью больным детям, Настя отдала им всю свою целебную ягоду. Тут-то вот мы, войдя в доверие к девочке, узнали от неё, как мучилась она про себя за свою жадность». Жадность к клюкве.

«Не пора ли сказать теперь уж, как мы сами думаем о загадочных словах нашего старого лесника Антипыча, когда он обещал нам перешепнуть свою правду собаке, если мы сами его не застанем живым? Мы думаем, Антипыч не совсем в шутку об этом сказал. Очень может быть, тот Антипыч, как Травка его понимает, или, по-нашему, весь человек в древнем прошлом его, перешепнул своему другу собаке какую-то свою большую человеческую правду, и мы думаем, это правда есть правда вековечной суровой борьбы людей за любовь».

Вот и весь пересказ пришвинской сказки-были. К сожалению, только пересказ, в котором нет ни про сорок, «очень умных на всякое поганое дело», ни про ужасные злодейства Серого Помещика.

***

Занятия, работы о Пришвине в нашей Терапии творческим самовыражением были и прежде [2, 15]. Замечательна, глубока в нашем психотерапевтическом духе, например, работа воронежского доцента, клинического психолога, характеролога А.А. Филозопа. Александр Анатольевич, поясняя «аутистически-замкнутый характер» Пришвина (как он его называет), пишет следующее. «Одинокое дерево на опушке леса, трухлявый пень, тающий на горизонте клин журавлей, полевые цветы, собранные в скромный букетик, — всё это воспринималось и переживалось писателем как “откровение” (курсив мой — М.Б.) Природы, приносило духовное удовлетворение и служило неиссякаемым источником творчества в самом широком смысле этого слова» [15, с. 11]. Откровение — это «то, что неожиданно открывает истину» («Толковый словарь русского языка» С.И. Ожегова и Н.Ю. Шведовой (1997)).

Что же есть истинное в Природе для Пришвина?

В последние годы жизни Пришвина происходили частые встречи, дружеские дискуссии Пришвина и физика Петра Леонидовича Капицы (1894–1984), лауреата Нобелевской премии (1978). В дневнике Пришвина записано, что Капица уверенно считает себя материалистом и спрашивает Пришвина: «“А кто же вы — идеалист?” — “Нет”. — “А кто же?” — Подумав немного, я ответил: “Я спиритуалист”. И улыбнулся» [7, с. 148].

Спиритуализмом (от лат. spiritus — душа, дух) в философии называют «идеалистическое философское воззрение, рассматривающее дух в качестве первоосновы действительности, как особую бестелесную субстанцию, существующую вне материи и независимо от неё. <…> По существу своему спиритуалистическими являются все религиозные верования в бытие бога и бессмертие души» [16].

Не будем, однако, погружаться в историко-философские и религиозные тонкости-сложности. Для нас важно психотерапевтически (для себя) предположить характерологическую (насколько разбираемся в характерах) предрасположенность Пришвина к началам своей философии, религиозности. Делаем это для того, чтобы яснее стало мироощущение Пришвина, его мироощущенческое отношение к природе, его характерологическое переживание природы. И для того, чтобы сравнить всё это со своим мироощущением, своей жизненной дорогой, своим смыслом жизни.

Вопросы участникам занятия

1. Какой характер и какое мироощущение (подробнее, с примерами) у Пришвина? Как это сказывается в его отношении к природе (тоже по «Кладовой солнца», по тому, что ещё знаю о Пришвине)?
2. Как понимаю правду Антипыча — «правду вековечной суровой борьбы людей за любовь»?
3. Близок ли мне Пришвин? Если близок, то чем именно?

К моему примерному заключению ведущего занятие. Заключение у другого ведущего может быть совсем другим.

Первый вопрос. О характере и мироощущении Пришвина.

Для меня Пришвин, как он и сам считал в беседе с Капицей, спиритуалист. Спиритуалист в широком понимании. Но спиритуализмом, как уже знаем, называют разнообразные «религиозные верования в бога и бессмертие души» [11, 16]. Постараемся чуть позднее разобраться в этом.

У Пришвина, по-моему, замкнуто-углублённый (аутистический) характер (как считает и А.А. Филозоп [15]), но особенный. И особенное, сообразное характеру, идеалистическое мироощущение, к которому человек с таким характером предрасположен. Поначалу трудно бывает понять-почувствовать это. Вроде бы Пришвин сказочник, пишущий о природе, охотник… Да, для него люди, собака, звери, птицы, растения в «Кладовой солнца» разговаривают между собою. Деревья, перепутавшись корнями, рычат и плачут, а он понимает переживания, речи животных и растений и переводит нам на человечий язык. Но постепенно начинаешь улавливать, чувствовать, что это не просто сказка, а всё тут всерьёз, это быль. Это всё, в отличие от сказки, происходит внятно реалистически, по-человечьи. В очерках «Северный лес» (1936) Пришвин как бы поясняет нам это наше чувство. «Сколько раз, бывало, на тяге стоишь под берёзкой и над тобой капает сок из обломанного сучка, и чувствуешь всем своим существом, что живая, да, человечески (курсив мой — М.Е.), а не ботанически, живая эта берёзка <…> … в кровь мою вошло чувство жизни дерева, и если надо мной из пораненного сучка берёзки весной капает сок, то берёзка мне эта не ботанически живое существо, а человеческая живая берёзка» ( курсив последних трёх слов мой — М.Б.) [12]. Это всё у Пришвина всерьёз. Не только берёзка, но и животное — живое по-человечески. Так, ещё молодой писатель Пришвин поверил в гостях известному зоологу Константину Николаевичу Давыдову (1877–1960), пошутившему о том, как раненная им в тропиках обезьяна, поманила его рукой, посмотрела в глаза «долгим прощающим взором», пожала руку и умерла. Пришвин был ужасно этим взволнован, хотел писать об этом рассказ; разубедить его в том, что это шутка, учёный долгое время так и не смог. «В Вашем рассказе, — сказал Пришвин, — я почувствовал глубокую правду и всей душой её переживаю» [6].

«Пришвин остро чувствует человеческое в берёзе, в обезьяне. Это человеческое ощущается им свыше, как и его собственная душа. Как Божественное, Христово, — уже в самом конце жизни» [2].

Ещё. «… однажды весной я слышал в аромате почек благоухающую беседу берёзы с черёмухой» [13, с. 30].

И ещё. «Милый друг, ты не пугайся, — падают спелые яблочки…» «Люди умирают не от старости, а от спелости» [13, с. 98].

Это всё какая-то особенная слишком живая, подробно-углублённая чувственность! И вместе с ней, для Пришвина, изначальный Дух, неотделимо от чувственности, живёт в людях, животных, растениях — и Писатель знает его язык. Особенная, проникающая в глубину живой природы, обострённая чувственность и изначально-духовная научная сказочность отличают пришвинскую сказку-быль от народных сказок. Отличают тем, что в пришвинской сказке-были все действительно как бы происходит на самом деле. «Дрон-тон!» — кричит ворон своей самке («будет пожива!» — переводит Пришвин). «Дрон-тон!» — отвечает ему ворон-самка («слышу и жду»). А ноги Митраши утопают в болоте всё глубже. Юлия Валерьевна Позднякова, художник-педагог, воспитатель, психотерапевт нашей психотерапевтической школы (ТТСБ), пишет об этом следующее. «Перечитала “Кладовую солнца” Пришвина. Какой-то волшебный, действительно, колдовской дух от неё исходит… Так сильно чувствуется, как силы Природы, все живые существа участвуют в событиях, происходящих на болоте, сама судьба действует, происходит борьба Добра со Злом в мире, в Природе. Как всё по Пришвину получается неслучайно, волшебно. Околдовывает» [2].

И я сам чувствую, что Пришвин знает, что «сама судьба действует». Действует Божественно, во имя Добра. Митрашу засасывает в себя болото, а Писатель вдохновенно наблюдает, как уже «вечернее солнце погрузило как будто под землю золотые ножки своего трона и, большое, чистое, красное, нижним краешком своим коснулось земли», «запел свою милую песенку маленький певчий дрозд». Пришвин уже знает, ему посылается свыше, что мальчик спасён, будет спасён, в том числе, красотой солнца, природы. «День кончился не порывом ветра, а последним лёгким дыханием».

Углублённо-проникновенная обострённая, будто «сказочно-научная» чувственность, неотделимая от изначального Духа, в котором происходит борьба Добра со Злом, — есть, по-моему, самое существо такого рода замкнуто-углублённого (детски-аутистического) характера. Характер-склад души, он, повторю, лишь рисунок, не полнокровный человек. Человек с таким характером может быть и добрым, и злым. У Пришвина как живого, полнокровного человека, несомненно, преобладают в его изначально духовной (как он сам чувствует) борьбе силы Добра. Валерия Дмитриевна пишет очень важное для нас сейчас в книге «Наш дом». Пришвин «был, оказывается, всю жизнь “охотником за собственной душой”. С годами это открывалось перед нами всё глубже, яснее» [14, с. 328]. Всё яснее Пришвин чувствует в себе Православие и, наконец, называет Христом «Бога, которому веровал» [2].

Подобный характер для меня — реалистоподобный вариант замкнуто-углублённого характера.

Такого душевного склада был, возможно, и Тютчев.

«Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик —
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…»

Из стихотворения 1836 г.

Слышится мне пришвинский характер и в лермонтовском стихотворении «Утёс».

Ночевала тучка золотая
На груди утёса-великана,
Утром в путь она умчалась рано,
По лазури весело играя;

Но остался влажный след в морщине
Старого утёса. Одиноко
Он стоит, задумался глубоко.
И тихонько плачет он в пустыне.

1841

Слышится этот характер-мироощущение в творчестве Анны Ахматовой, Андрея Тарковского, Бориса Пастернака [3].

Может быть, в живописи характер такого рода присущ пейзажам Нестерова в сравнении с пейзажами Шишкина, Левитана, Борисова-Мусатова.

***

Быть может, некоторым реалистоподобным замкнуто-углублённым людям, склонным к своему художественному, религиозному анализу, могут быть близки интуитивизм и персоналистический идеал-реализм философа Николая Онуфриевича Лосского (1870–1965). Н.О. Лосский считает «обострённое чутьё реальности» с «абсолютным доверием к нравственному опыту» «характерною чертою русской философии». Русской философии, противоположной своей целостностью кантианской теоретичности. Противоположной своим сочетанием «чувственного опыта, рационального мышления, эстетического восприятия действительности, нравственного опыта и религиозного созерцания». «Цельная истина открывается только цельному человеку, говорили Киреевский и Хомяков». «Творчество многих русских философов, Вл. Соловьёва, кн. С. Трубецкого, кн. Е. Трубецкого, Флоренского, С. Булгакова, Бердяева, Н. Лосского, С. Франка, Карсавина, Лосева, И.А. Ильина и др., совершается именно на основе такого целостного опыта и в связи с ним задаётся целью выработать философию как всесторонний синтез» [9, с. 439].

***

Кстати, целостностью (но естественно-научной) отличается и отечественная клиническая классическая психотерапия (ККП) от современной западной динамической прагматической теоретической психотерапии.

Для Н.О. Лосского «акт непосредственного созерцания предметов в подлиннике» есть “интуиция”. «Поэтому свою теорию знания я называю “интуитивизмом”. При этом непосредственное созерцаемое не есть субъективное (в т.ч., сновидения, галлюцинация). Нет, «всё найденное в сознании абсолютно достоверно». И «живой опыт “встречи с Богом”» («яркие описания» своих таких встреч у Вл. Соловьёва, кн. Евгения Трубецкого, о. П. Флоренского, о. С. Булгакова) [9, с. 441]. Знание — не копия, не символ предмета, оно «содержит в себе предмет в подлиннике, как опознанный» [8, с. 137].

Н.О. Лосский в работе «Учение о перевоплощении» даёт следующий абзац. «М. Пришвин, страстный охотник, глубоко проникающий в душу природы, пишет в книге “Родники Берендея”: “Со всей этой летающей, плавающей, бегающей тварью я чувствую родственную связь, и для каждой в душе есть образ-памятка, всплывающий теперь в моей крови через миллионы лет: всё это было во мне, гляди только и узнавай…” “Миллионы лет тому назад нами были утрачены крылья, такие же прекрасные, как у чаек, и оттого, что это было очень давно, мы ими теперь так сильно любуемся. Мы потеряли способность плавать, как рыба, и качаться на черенке, прикреплённом к могучему стволу дерева, и носиться из края в край семенными летучками, и всё это нам нравится, потому что это всё наше, только было очень, очень давно”» (Родники Берендея. Щучий бой. 1928.) [8, с. 130]. По-моему, этот выразительный текст поясняет, что, исходя из идеалистического мироощущения Н.О. Лосского и Пришвина, духовная биография (эволюция) живой природы отчётливо сравнима (и по-своему близка) с природной (естественно-научной) биографией живой природы, исходящей из естественно-научного мироощущения Дарвина и «биологии, физиологии активности» Николая Александровича Бернштейна (1896–1966) [4]. Если живописец-реалист (Шишкин, Серов, Левитан) изображает жизнь природы одухотворённо-реалистически, то живописец реалистоподобно-идеалистического склада изображает природу в духе Нестерова, Павла Кузнецова, акварелей Лермонтова. То есть с чувством, что природа как бы посылается нам свыше, но без откровенно знаковых символов, например, Кандинского, Малевича.

«Непосредственный опыт, — пишет Н.О. Лосский, — не даёт никаких оснований считать берёзу и её свойства моими проявлениями; видя зелёность, я не могу сказать “я зеленюсь” подобно тому, как мы говорим “я радуюсь” <…> все свойства её, твёрдость ствола, белизна коры, зелёность листьев, шелест ветвей — всё это предстоит как “данное мне”» [8, с. 145]. Данное свыше.

Пришвин, по-моему, философски, близок к идеализму-интуитивизму Н.О. Лосского.

Истинное в Природе («откровение» — А.А. Филозоп) для Пришвина есть её духовная первозданность, первоначальность. Выраженная со всей особенной, утончённой, реалистоподобной живостью. Духовная первозданность Природы «содержит в себе свой предмет в подлиннике, как опознанное» [8, с. 137].

***

Не стану входить в сложные подробности-тонкости философии Н.О. Лосского. Посоветую лишь завершающую труды Н.О. Лосского его книгу «Мир как осуществление красоты. Основы эстетики» (1998). В книге есть и главы: «Красота в природе», «Красота в жизни человека», «Искусство». И сказано о Боге следующее. «Бог есть само Добро во всеобъемлющем значении этого слова: Он есть сама Истина, сама Красота, Нравственное Добро, Жизнь и т.д. Таким образом, Бог и именно каждое Лицо Пресвятой Троицы есть Всеобъемлющая абсолютная самоценность. Полное взаимоучастие Бога-Отца, Сына и Духа Святого в жизни друг друга даёт право утверждать, что Всеобъемлющая абсолютная самоценность не делится на три части и существует не в трёх экземплярах: Она едина в трёх Лицах». «В личности (тварной — М.Б.) нужно различать её первозданную, Богом сотворённую сущность (“творческая сила и свобода” — М.Б.) и творимые ею самою поступки. Глубинная сущность личности, её Я есть существо сверхвременное и сверхпространственное <…> Поступки — пространственно-временное» [10, с. 23–24].

Старости, смерти Пришвин не боится, потому что, повторю, «люди умирают не от старости, а от спелости» [13, с. 98]. Умирал счастливым.

Второй вопрос. Правда Антипыча.

Правда Антипыча, «большая человеческая правда», как думает о ней Пришвин, есть «правда вековечной суровой борьбы людей за любовь». Что это? Как понимать?

Если тебе надо бороться за любовь, то, значит, кто-то мешает тебе любить того, кого любишь, любить то, что любишь. Кто эти мешающие? Видимо, Ворон, Ворон-самка, волк Серый Помещик, Змея на пне, сороки, даже Болото, засасывающее мальчика в себя, мешают любить Митрашу, Настю, Травку. Со всем этим мешающим тебе необходимо бороться. Но Пришвину пришлось раньше бороться и ещё и с первой женой Ефросиньей Павловной, своими сыновьями, чтобы быть вместе с Валерией Дмитриевной и любить её. И ещё было много прежней «борьбы» за любовь — с другими трудностями в детстве и молодости. Трудностями, мешающими творить-любить, в том числе мешающими болезненными депрессивно-навязчивыми страданиями (особенно от того, что не так живу, не могу и не хочу творчески рассказать себя в научной агрономии. Страдал, пока не «выдумал себе» «на глухом полустанке» «немного пописать» какие-то воспоминания своего детства и увлёкся. «Теперь я только и ждал <…> чтобы остаться наедине, затвориться и, в себе самом разгораясь, выходить из своего одиночества в широкий мир» [1, с. 651–652].

Конечно, были ещё и немалые аутистически-глубинные духовные, для многих странные, тягостно необычные отношения с женщинами, о которых с проникновенным характерологическим пониманием их своеобычности аналитически рассказано в работе А.А. Филозопа [15]. Есть об этом и в моей работе о любви Пришвина [2].

Это то, что могу сказать о «правде вековечной суровой борьбы людей за любовь».

Третий вопрос. Близок ли мне Пришвин?

Близок, но не мироощущенчески: у меня другой, не аутистический, а реалистический, психастенический характер и сообразное ему реалистически-материалистическое мироощущение (надеюсь, одухотворённое), без истинной религиозности. Мне особенно близки Дарвин, Павлов, Ганнушкин, Баратынский, Чехов. Бессмертие человека понимаю-чувствую не в вечной жизни его души, а в том, что человек оставляет после себя земным людям. Даже если это только добрые скромные воспоминания о себе.

Пришвин мне по-своему (реалистически-одухотворённо) близок внимательным углублённым проникновением в Природу, но стремления к охоте у меня нет. Близок мне Пришвин своим родственным чувством к животным, растениям, особенно к животным домашним, не враждебным человеку. Меньше у меня чувства-тепла к минералам. Нескончаемая благодарность Пришвину за его книги.

И, конечно, близко мне пришвинское известное понимание «поведения» человека. То есть постоянное желание-стремление человека быть творческим самим собою («долг быть самим собою»), как понимал это «поведение» Пришвин уже в конце своей жизни [2]. Если стараешься жить так, то всё же меньше перед уходом из жизни переживаний какой-то своей вины за что-то.

Спасибо!

Литература

1. Бурно М.Е. Клиническая психотерапия. — Изд. 2-е, доп. и перераб. — М.: Академический Проект; Деловая книга, 2006. — 800 с.
2. Бурно М.Е. Из практики. «Любовь Пришвина» (к занятиям в группе творческого самовыражения (ТТСБ)) // Психотерапия. — 2020. — №11(215) — С. 24–39.
3. Бурно М.Е. О побуждении к лечебному писанию прозы // Психологическая газета, 10 октября 2022 г.
4. Бурно М.Е. Ламарк (побуждение к научному творчеству тревожно-депрессивных пациентов, в т.ч. с хроническим ПТСР) // Психологическая газета, 1 августа 2024 г.
5. Бурно М.Е. О существе Клинической классической психотерапии (ККП) // Психологическая газета, 31 мая 2025 г.
6. Давыдов К.Н. Мои воспоминания о М.М. Пришвине // Пришвин и современность. — М.: Современник, 1978. — С. 135–146.
7. Капица П.Л. Из воспоминаний // Пришвин и современность. — М.: Современник, 1978. — С. 147–157.
8. Лосский Н.О. Учение о перевоплощении; Интуитивизм. — М.: Издательская группа «Прогресс»; VIA, 1992. — 208 с.
9. Лосский Н.О. История русской философии. — М.: Издательская группа «Прогресс», 1994. — 460 с.
10. Лосский Н.О. Мир как осуществление красоты. Основы эстетики. — М.: Прогресс-Традиция; Традиция, 1998. — 416 с.
11. Новый иллюстрированный энциклопедический словарь // Ред. кол.: В.И. Бородулин, А.П. Горкин, А.А. Гусев, Н.М. Ланда и др. — М.: Большая Российская энциклопедия, 2000. — 912 с., ил.
12. Пришвин М.М. Собр. соч.: В 6-ти т. Т. 2. — М.: Госиздат худож. лит., 1956. — С. 683–684.
13. Пришвин М.М. Я встаю в предрассветный час / Композиция В.Д. Пришвиной. Худож. С. Харламов. — М.: Молодая гвардия, 1979. — 239 с., ил.
14. Пришвина В.Д. Наш дом. — Изд-е 2-е, перераб. — М.: Молодая гвардия, 1980. — 334 с., ил.
15. Филозоп А.А. Терапия творческим общением с литературой: клинико-психологический подход // Психотерапия. — 2007. — №4(52). — С. 5–11.
16. Философский энциклопедический словарь / Ред. кол.: С.С. Аверинцев, Э. А. Араб-Оглы, Л.Ф. Ильичёв и др. — 2-е изд. — М.: Сов. энциклопедия, 1989. — 815 с.

Октябрь. 2025 г.

Иллюстрации подобраны психиатром-психотерапевтом Аллой Алексеевной Бурно. Все изображения приведены в некоммерческих целях. На фото: М.М. Пришвин в московском кабинете, 40-е годы прошлого века. Рис 1–4 — кадры из диафильма «Кладовая солнца», художник В. Степанов, 1972 г.