Четыре слагаемых мобилизации российской науки

Слово «мобилизация» и его производные, вызывающее содрогание у значительной части российского населения, нашими учёными воспринимается спокойнее. Оно начинает использоваться применительно к отечественной экономике [1], а в самое последнее время, в связи с украинскими событиями, речь заходит и о мобилизационном сценарии российской науки. Опрос, осуществлённый А.Б. Гусевым и М.А. Юревичем, показал, что на прямой вопрос о необходимости её перевода в мобилизационный режим 51,5% опрошенных отечественных исследователей ответили положительно, хотя и разошлись во мнении о срочности такого перехода [2]. То, что «в стране должна произойти научно-техническая мобилизация»¹, признают и руководители российской науки. У достаточно охотного принятия отечественным научным сообществом мобилизационного сценария имеются как минимум две причины. Во-первых, многим учёным опостылела картина российской науки как находящейся в постоянной «нирване»: учёные имеют заработки, и необязательно профильные, «на стороне», в науке множество случайных людей, значительная часть которых не может похвастаться высоким IQ, учёные работают «ни шатко ни валко», не слишком ценя свое рабочее время, и т.д. Во-вторых, они видят на примере последних событий, что Россию спасает главным образом наличие у неё ядерного оружия, созданного именно во времена мобилизации отечественной науки. В конкретных случаях наблюдаются и другие причины популярности мобилизационного сценария, придающие лишь индивидуальную окраску двум основным.

Естественно, различные учёные по-разному понимают мобилизационный сценарий российской науки. А.Б. Гусев описывает контуры такого понимания, сводя его к «такому управлению научно-техническим потенциалом и распределению ресурсов, при которых форсированным образом должны решаться первостепенные научные, научно-технические задачи государственного значения, в том числе в целях ускоренного импортозамещения технологий и техники»².

Развивая это понимание, мобилизационный сценарий науки можно трактовать как складывающийся главным образом из четырёх составляющих:

1. более жёсткого контроля (со стороны государства) разрабатываемой проблематики,
2. оптимизации кадрового состава науки,
3. изменении (меритократической) формы её организации,
4. интенсификации научного труда.

Повышение жёсткости государственного контроля над тематикой

Сейчас в нашей науке, особенно в социогуманитарной, одним из главных факторов формирования тематики является взаимодействие аспиранта и его научного руководителя. Аспирант часто сам выбирает свою тему, либо продолжая ту тематическую традицию, которая сложилась у него в вузе, либо вообще опирается неизвестно на что. Либеральный руководитель не вмешивается в аспирантский выбор; его антипод — авторитарный руководитель — навязывает свою тему, исходя главным образом из своих личных интересов. Эта тенденция усугубляется тем, что госзаказ научным институтам формируют … сами научные институты³. В итоге тематическая карта нашей науки выражает что угодно, но не объективную потребность в изучении определённых тем. Сами учёные прекрасно это осознают: ненужность своей тематики в разной степени рефлексируют представители гуманитарных наук (49,7%), естественных наук (41,7%), медицинских наук (34,3%), общественных наук (28%), технических и сельскохозяйственных наук — по 19% [2]. «Таким образом, — пишет А.Б. Гусев, — мобилизация науки должна привести к глубокому содержательному переформатированию научной повестки страны»⁴. И в этом видит «один терапевтический эффект СВО».

В нынешних условиях, когда «усилился запрос на государственную идеологию и целеполагание в научно-технической сфере, эффективное управление ею»⁵, подобная предельная либерализация уже не представляется возможной. Это, естественно, не означает, что, например, весь Институт психологии РАН должен заниматься психологией войны или какой-либо подобной темой, но свидетельствует о необходимости усиления государственного начала в формировании проблематики.

Разумеется, в этом случае предельно возрастает нагрузка на органы управления наукой, диктующие научную проблематику. Они должны состоять из людей, прекрасно разбирающихся в ней, т.е. из самих учёных, а не из «менеджеров современного типа» (выражение, очень популярное в 90-е годы). Образ науки как удовлетворения личного любопытства за государственный счёт должен отойти у нас в прошлое. Мобилизованная наука очень прагматична, и организующим началом её прагматичности служат интересы противостоящего Западу государства.

Оптимизация кадрового состава науки

Слово «оптимизация» негативно воспринимается основной частью нашего общества, привыкшего к тому, что оно употребляется как синоним сокращений. И в данном случае это действительно так.

Оптимизация кадрового состава науки предполагает «отжимание» из неё трёх основных категорий сотрудников. Во-первых, тех, кто, говоря психологическим языком, имеет невысокий IQ, то есть, на более привычном языке, дураков. Этому препятствует наш российский (советский) гуманизм: как можно уволить человека, который хотя и не блещет способностями, имеет трёх маленьких детей, больную жену и т.д.? Действительно, это сделать трудно, но всё зависит от того, насколько жёсткой окажется мобилизация нашей науки.

Во-вторых, она предполагает избавление от людей с двойной, тройной и т.д., причём непрофильной занятостью. Девяностые годы «убывающей» российской науки, когда убывало в ней всё — отпущенные на неё деньги, люди, идеи [3], — приучили нас к тому, что учёный для того, чтобы прокормить себя и свою семью, должен заниматься чем-то ещё, а на базе отечественных НИИ произрастали какие угодно организации. От 50% до 75% наших научных сотрудников имели заработки за пределами науки, двойная занятость среди них была распространена примерно в 3 раза чаще, чем среди российского населения в целом [4], благо учёные сохранили основное преимущество научной карьеры — большое количество свободного времени, на один наш вуз в среднем приходилось около десяти коммерческих структур, созданных на его основе [5]. А вот характеристика образа жизни наших учёных того времени: «Не увольняясь с основного места работы, многие научные сотрудники преподают в вузах и школах, занимаются консультативной деятельностью в коммерческих структурах, переводами с иностранных языков и на них, издательской деятельностью, а то и просто строят дачи, ремонтируют квартиры, подрабатывают извозом на собственных машинах и прочими делами» [6, c. 148]. Сейчас ещё сохраняются рецидивы этой ситуации, и мобилизация науки требует отсечения всего лишнего, в частности, людей, которые не могут или не хотят посвящать всё своё рабочее время науке.

В-третьих, мобилизация науки требует исключения ленивых людей, которые работают «ни шатко ни валко», занимаются на рабочих местах в основном чаепитием и настольными играми. Избавляться от них, может быть, особенно нелегко в тех случаях, когда ленивый человек наделён недюжинными способностями, но опять же всё зависит от того, какую жёсткость обретёт мобилизационный сценарий.

Изменение формы организации науки

В «спокойной» российской науке, организацию которой можно назвать «меритократической», всё определяется прошлыми заслугами учёного — его зарплата, занимаемая им должность, членство в различных научных организациях и т.д. Регулярно начинаются (и кончаются) разговоры о том, что это несправедливо и идёт во вред эффективности науки, но «воз и ныне там», — возможно, потому, что решающее слово принадлежит возрастным учёным, основные заслуги которых — в прошлом. Наверное, это по-своему удобно и кому-то комфортно, но если бы так были организованы взаимоотношения И.В. Курчатова с коллегами, мы бы ещё не скоро получили ядерное оружие, если бы получили его вообще.

Как должна быть организована наука при ориентации на её эффективность? Было бы ошибкой отменять учёные степени и вообще «рубить с плеча», как привыкли делать наши т.н. реформаторы. Однако системе оплаты научного труда надлежит быть не «меритократической», а гибкой, отражающей его текущую результативность. По крайней мере, раз в год она должна устанавливаться снова — руководителем научного коллектива или неким коллегиальным органом — по результатам работы за этот год, а не в далёком прошлом.

Более гибкой следует быть и тематической структуре отечественной науки. Есть в ней люди, которые всю жизнь занимаются одной темой, причём достаточно узкой. Было бы опрометчивым избавляться от таких людей — среди них тоже есть серьёзные исследователи, которые нужны науке. Но мобилизованная науки предполагает более жёсткий государственный контроль над изучаемой тематикой, и темы, входящие в государственные приоритеты, должны иметь первостепенное финансирование.

То же самое относится к тематике научных подразделений. Она должна формироваться не «снизу» — путём сложения индивидуальных тем, а «сверху» — выделением в спущенной государством теме её отдельных и тоже одобренных государством аспектов.

Есть множество и других организационных компонентов мобилизационного сценария, которые проступят при его осуществлении.

Интенсификация научного труда

Эта проблема, конечно, во многом упирается в личность руководителя научного подразделения: при «мягком» руководителе преобладает советский гуманизм и научное учреждение живёт в ритме «нирваны». Наверное, поэтому личности легендарных советских учёных, прочно вошедших в историю науки, не лишены диктаторских качеств, не слишком хорошо воспринимаемых подшефными им учёными, но идущими на пользу эффективности руководимых ими подразделений.

В то же время проблема шире и многограннее, включая проблематику мотивации научного труда. Не вдаваясь в данном контексте в специфику мотивации учёных, отметим, что свободный, а не организованный в «шарашках», их труд имеет два типа мотивов: моральные и материальные. Моральные мотивы связаны с пониманием учёным актуальности решаемых им задач, приоритетом и т.д., материальные — главным образом с его оплатой. Естественно, ключевой вопрос в данном плане — общее количество денег в стране и, стало быть, на науку. Строить прогнозы относительно их общего количества — дело неблагодарное, а насчёт их количества на науку отметим, что оно восполнимо за счёт указанных выше мер — её избавления от «мёртвых душ» и т.д.

Но как потратить освободившиеся ресурсы? Существующий в настоящее время способ оплаты основан на меритократии и стимуляции публикационной активности учёных, причём второе обстоятельство позволяет его сторонникам, среди которых в основном министерские чиновники, говорить, что учёным платят деньги за их труд. Платить главным образом за научные публикации, в соответствии с наукометрическими индексами и т.д., уместно в «открытой», не мобилизованной науке. В мобилизованной же главный фокус материальной поддержки смещается: она более закрыта по определению. И распределение средств в ней осуществляется не на основе находящихся в открытой печати научных публикаций, а, во-первых, в более частом режиме, скажем, раз в год, во-вторых, руководителями научных подразделений или, в случае сохранения в нашем обществе умеренно демократических традиций, их коллективами, которые, избавленные описанными выше мерами от бездарей и бездельников, не будут принимать решения в их пользу.

Естественно, возникает вопрос о том, какую часть российской науки целесообразно переводить на мобилизационную модель развития. Конечно, перевод на неё, скажем, филологии выглядит перегибом, хотя и для неё при желании можно сформулировать оборонные задачи. Вместе с тем отдельные элементы мобилизационной модели — избавление науки от «мёртвых душ», интенсификация научного труда и т.д. — могут иметь достаточно универсальное применение. Скорее всего, здесь применима формула «мобилизации науки много не бывает», если её, конечно, правильно понимать.

Реализация мобилизационного сценария предполагает определённые риски и потери. В зоне риска находится отечественная социогуманитарная наука, которая вновь, как в советские годы, подвергается опасности идеологизации. Известно, какой вред идеологизация наносит науке [7 и др.]. И отечественным социогуманитарным дисциплинам предстоит пройти путь между Сциллой противостояния Западу и Харибдой её чрезмерной идеологизации. Неизбежными потерями в финансировании научных работ обернётся сворачивание интернациональных исследований в России, которое наступает уже сейчас. В 1990-е годы трудовые договоры с нашей наукой имели такие зарубежные корпорации и фирмы, как Ford Motor, General Electric, United Technologies, AT&T Bell Laboratories, Sun Microsystems и др., на американские организации работало около 10 тыс. учёных, живущих в России, и около 20 тыс. — на Евросоюз [8], что послужило основанием заговорить об «электронной утечке умов» из российской науки [9].

Другой опасностью является сокращение международного научного сотрудничества, которое служит характерным признаком науки конца ХХ — начала ХХI века [9]. В 1990-е годы приводились данные о том, что примерно треть наших статей публиковались за рубежом [10], что говорило об интеграции в мировую науку значительной части российского научного сообщества. Опрос, проведённый в 2000-е годы, показал, что 76% отечественных учёных публиковались за рубежом, а 17% делали это достаточно часто [11]. Аналогичные данные получил ЦИСН, показавший, что 78% обследованных им руководителей российских научных организаций отметили наличие публикаций их сотрудников в западных реферируемых научных журналах в последние два года [12]. Россия находилась среди лидеров по динамике роста научной продукции, подготовленной международными авторскими коллективами⁶. По данным опроса, 39% российских учёных участвовали в международных программах и проектах [11], перестав «вариться в собственном соку», как это было во многом характерно для советской науки. В условиях исчезновения или, по крайней мере, сокращения масштабов всего этого лучшим вариантом было бы, наверное, возвращение к организации российской науки в виде «стекла с односторонней прозрачностью», когда мы видим и знаем всё, что происходит в западной науке, а она не видит и не знает происходящего в нашей. Впрочем, нельзя недооценивать то, что учёные являются в большинстве современных стран одним из самых аполитичных слоев населения, и власти очень непросто транслировать им свои установки. Соответственно, отношение западных учёных к их российским коллегам может существенно отличаться от государственных установок, задаваемых политиками.

Есть надежды на то, что мобилизационный сценарий российской науки позволит ей преодолеть или, по крайней мере, смягчить её главные недостатки — отсутствие модели современной научно-исследовательской организации и модели национальной научной системы, архаичность, несовременность дисциплинарной структуры [13] и др. Впрочем, есть опасность и усугубления этих недостатков.

Сноски и примечания

¹ Учёным объявили научную мобилизацию: президент РАН рассказал о противодействии санкциям // МК.RU: [сайт]. URL: https://www.mk.ru/science/2022/03/20/uchenym-obyavili-mobilizaciyu-prezident-ran-rasskazal-o- spasenii-nauki-ot-sankciy.html (дата обращения: 18.02.2023).

² Гусев А. Каков мобилизационный резерв российской науки // Независимая газета: [сайт]. 11.10.2022. URL: https://www.ng.ru/nauka/2022-10-11/9_8562_reserve.html (дата обращения: 15.02.2023).

³ Учёным объявили научную мобилизацию: президент РАН рассказал о противодействии санкциям // МК.RU: [сайт]. 20.03.2022. URL: https://www.mk.ru/science/2022/03/20/uchenym-obyavili-mobilizaciyu-prezident-ran- rasskazal-o-spasenii-nauki-ot-sankciy.html (дата обращения: 18.02.2023).

⁴ Гусев А. Каков мобилизационный резерв российской науки // Независимая газета: [сайт]. 11.10.2022. URL: https://www.ng.ru/nauka/2022-10-11/9_8562_reserve.html (дата обращения: 15.02.2023).

⁵ Там же.

⁶ Science and Engineering Indicators, 2004 // National Science Foundation: [сайт]. URL: www.nsf.gov (дата обращения: 17.06.2003).

Литература

1. Пандемия 2020. Экономический кризис в России. Что надо делать / Р.И. Нигматулин, Б.И. Нигматулин, А.Г. Аганбегян, М.Д. Абрамов, В.А. Кашин. М. : ГЭОТАР-Медиа, 2020. 32 с.
2. Гусев А.Б. Научная политика России – 2022: Профессия не дороже Родины (по результатам социологического исследования, апрель–май 2022 г.) / А.Б. Гусев, М. А. Юревич. М. : Перо, 2022.
3. Юревич А.В. Нужны ли России учёные? / А.В. Юревич, И.П. Цапенко. М .: УРСС, 2001.
4. Голов А.А. Наука и научные работники в сегодняшней России // Информационный бюллетень мониторинга. 1996. № 1. С. 20–28.
5. Юревич А.В. Умные, но бедные учёные в современной России. М. : Московский общественный научный фонд, 1998. 201 с.
6. Авдулов А.Н. Структура и динамика научно–технического потенциала России / А.Н. Авдулов, А.М. Кулькин. М. : Эдиториал УРСС, 1996. 320 с.
7. Семёнов Е.В. Явь и грёзы российской науки. М. : Наука, 1996. 480 с.
8. Наука в России: современное состояние и стратегии возрождения. М. : Логос, 2004. 376 с.
9. Юревич А.В. Наука в современном российском обществе / А.В. Юревич, И.П. Цапенко. М. : Институт психологии РАН, 2010. 334 с.
10. Арапов М. Наука и информация // Отечественные записки. 2002. № 7. С. 167– 180.
11. Юревич А.В. Глобализационные процессы в современной российской науке / А.В. Юревич, И. П. Цапенко // Российский химический журнал. 2007. Т. 11, № 3. С. 91–98. EDN IAMIFB.
12. Научные организации в условиях реформирования государственного сектора исследований и разработок: результаты социологического исследования. М. : Транскрипт, 2007.
13. Семёнов Е.В. О необходимости переориентации научно–технологической политики с производства показателей на решение реальных проблем // Идеи и идеалы. 2021. Т. 13, № 2, ч. 1. С. 11–32. URL: https://ideaidealy.nsuem.ru/storage/uploads/2021/06/01. Semenov.11-32.pdf. EDN MCJMNT.

Источник: Юревич А.В. Четыре слагаемых мобилизации российской науки // Управление наукой: теория и практика. 2023. Том 5. №2. С. 157–165. DOI: 10.19181/smtp.2023.5.2.12